Цвет жизни - Джоди Пиколт

«Клянетесь ли вы говорить правду?»

— Мистер Бауэр, — спрашивает обвинитель, — у вас и вашей супруги Бриттани это был первый ребенок?

У меня по спине сбегает пот. Я чувствую, как присяжные пялятся на татуировку со свастикой на моей голове. Даже те, кто притворяются, что не смотрят, нет-нет да и бросают в мою сторону косые взгляды. Я стискиваю пальцами сиденье стула, на котором сижу. Дерево. Дерево — это хорошо. Надежно. Дерево — это оружие.

— Да. И мы были очень рады.

— Вы знали, что это будет мальчик?

— Нет, — отвечаю я. — Мы хотели, чтобы пол ребенка стал для нас сюрпризом.

— Во время беременности были какие-либо осложнения?

— У моей жены был гестационный диабет. Доктор сказала, что в этом нет ничего серьезного, если жена сядет на диету. Что она и сделала. Она хотела здорового ребенка не меньше, чем я.

— А роды, мистер Бауэр, роды прошли нормально?

— Все прошло гладко, — говорю я. — Хотя это же не я лежал там с ногами врастопырку.

Женщины в жюри улыбаются. Обвинитель предупреждала, что они смягчатся, если я буду выглядеть как любой другой отец.

— А где вы с женой рожали?

— В больнице Мерси-Вест-Хейвен.

— Вы держали на руках своего сына Дэвиса после того, мистер Бауэр?

— Да, — говорю я.

Когда мы репетировали это в кабинете обвинителя, точно какие-то актеры, заучивающие роли, она сказала, что будет очень полезно, если я заплачу. Я сказал, что не могу реветь по требованию, но сейчас, когда я вспоминаю рождение Дэвиса, меня начинают душить слезы. Правда же, это безумие, что ты можешь любить девушку настолько сильно, что создаешь новое человеческое существо? Это все равно что потереть друг о друга две палочки и добыть огонь — вдруг откуда ни возьмись возникает что-то живое и полное сил, чего всего минуту назад не существовало. Я помню, как ножки Дэвиса били меня. Как его голова лежала у меня на ладони. Помню его несфокусированные глаза, озадачившие меня.

— Я не испытывал таких ощущений никогда в жизни, — признаюсь я. Я отхожу от сценария, но мне плевать. — Я думал, что люди врут, когда говорят: «Я влюбился в своего ребенка с первого взгляда». Но это правда. Я как будто увидел свое будущее прямо там, на его лице.

— Вы были знакомы с кем-нибудь из персонала этой больницы до того, как попали в нее?

— Нет. Акушерка Брит работала там, поэтому вопрос, где рожать, вообще не стоял.

— Вы удовлетворены пребыванием в этой больнице, мистер Бауэр?

— Нет, — говорю я твердо. — Не удовлетворен.

— Вам что-то не понравилось сразу после того, как ваша жена поступила в больницу?

— Нет. Вначале все было хорошо. Подготовка к родам и роды тоже прошли хорошо.

Обвинитель подходит к скамье присяжных:

— Так когда же все изменилось?

— Когда другая медсестра сменила первую, потому что у той закончилась смена. И она была черной.

Обвинитель покашливает:

— Почему вы обратили на это внимание, мистер Бауэр?

Я, сам того не замечая, поднимаю руку и чешу татуировку на голове.

— Потому что я верю в превосходство белой расы.

Некоторые из присяжных начинают смотреть на меня внимательнее, с любопытством. Кто-то качает головой, кто-то опускает взгляд.

— Значит, вы расист, — говорит обвинитель. — Вы верите, что черные люди, такие люди, как я, должны подчиняться.

— Я не против черных, — говорю я ей. — Я за Белых.

— Вы понимаете, что многие люди в мире, даже многие люди здесь, в этом зале, могут посчитать ваши убеждения оскорбительными?

— Но в больницах должны помогать всем пациентам, — говорю я, — даже тем, чьи идеи им могут не нравиться. Если психа, который перестрелял кучу народу, копы ранят при задержании, его везут в неотложку и врачи делают ему операцию, спасая жизнь, пусть даже он убил десяток людей. Я знаю, мы с женой живем не так, как все. Но самое замечательное в этой стране то, что мы все имеем право верить во что хотим.

— Что вы сделали, когда узнали, что вашим новорожденным сыном занимается черная медсестра?

— Попросил. Я попросил, чтобы она не прикасалась к моему сыну.

— Афроамериканская медсестра, о которой вы говорите, сейчас присутствует в этом зале?

— Да.

Я указываю на Рут Джефферсон, и, похоже, она сжимается.

В всяком случае, мне хочется думать, что сжимается.

— Кого вы попросили? — продолжает обвинитель.

— Начальницу медсестер, — отвечаю я. — Мэри Мэлоун.

— Что происходило в результате этого разговора?

— Я не знаю, но ее отстранили.

— После этого подсудимая взаимодействовала с вашим сыном?

Я киваю.

— Дэвису сделали обрезание. Предполагалось, что это будет простая операция. Они собирались отнести его в детское отделение и принести обратно, как только закончат. Но я оглянуться не успел, как начался настоящий ад. Люди кричали, звали на помощь, по коридорам толкали каталки, все бежали к детской. Мой ребенок был там, и я просто… Думаю, мы с Брит догадались. Мы пошли в детскую, а там целая толпа людей сгрудилась вокруг моего сына, и эта женщина… она снова прикасалась к моему ребенку. — Я сглатываю. — Она делала ему больно. Она била его по груди так, что чуть не переломила пополам.

— Протестую! — вставляет защитник.

Судья поджимает губы.

— Протест отклонен.

— Как вы поступили, мистер Бауэр?

— Я ничего не сказал. Брит и я, мы оба были потрясены. Нам говорили, что это ерундовая процедура. В тот день мы должны были поехать домой. Мой мозг отказывался осознавать то, что происходило прямо перед моими глазами.

— Что случилось после?

Присяжные, понимаю я, уже напряжены и ждут продолжения рассказа. Все лица обращены ко мне.

— Врачи и медсестры… Они двигались так быстро, что невозможно было сказать, где чьи руки. Потом пришла педиатр, доктор Аткинс. Она немного поработала над моим сыном, а потом… потом она сказала, что ничего сделать уже нельзя.

Слова становятся трехмерными, превращаются в фильм, от которого я не могу отвернуться. Педиатр смотрит на часы. Остальные расступаются, поднимая руки, точно кто-то навел на них пистолет. Мой сын неестественно неподвижен…

Из меня вырывается всхлип. Я крепко держусь за стул. Если я отпущу его, кулаки возьмут верх надо мной. Я найду кого наказать. Я поднимаю глаза и на одно короткое мгновение даю им увидеть, какая пустота у меня внутри.

— Она сказала, что мой сын мертв.