Повести монгольских писателей. Том первый - Цэндийн Дамдинсурэн

Ужин прошел невесело. Лишь малыш, неловко переступавший неустойчивыми ножками, иногда нарушал затянувшееся молчание взрослых звонким смехом.

Хорол-гуай начала укладывать внука, ласково с ним разговаривая.

— В это время мы еще в клубе занимались, — сказала Дунжидма, но никто ей не ответил, словно не слышал…

Тут Дунжидма вспомнила про шелковую рубаху, которую она купила Дуйнхару, выстояв в сомонной лавке длиннющую очередь. Она быстро достала подарок из чемодана и протянула мужу.

— Да ведь это только с костюмом носить, — хмуро проговорил Дуйнхар и отложил рубаху в сторону. Сердце у Дунжидмы упало.

— Дунжидма, невестушка, — из своего угла протянула вдруг свекровь, — а куда ж ты браслет подевала?

— В сумке он, мама, — дрожащим голосом сказала она и, вынув браслет, надела его на руку, — вот он!

Скоро все легли спать, недовольные собой и друг другом. Дунжидма негромко начала было рассказывать мужу, как она училась в сомонном центре, но Дуйнхар перебил ее:

— Мама мне все уже рассказала об этом. Спать давай!

Дунжидма погладила Дуйнхара по крепкому плечу, высовывавшемуся из-под одеяла, но Дуйнхар отвернулся и отодвинулся.

Вспомнив слова свекрови о том, что долг женщины — оберегать покой мужа, Дунжидма замолчала и затихла…

Наступило утро. Дуйнхар забыл все свои обиды. Голова его была занята теперь скотом, пастбищем. Он любил горный воздух и загнал свое стадо на альпийские луга. Жарким полднем коровы, задрав хвосты, устремлялись к мелководной быстрой речушке, а он, размахивая кнутом, погонял за ними своего коня. Степь стала сплошным ковром из цветов и пахучих трав. В горных чащах куковали кукушки. Птенцы турпанов аккуратной цепочкой, словно игральные кости, согласно скрывались под водой и дружно выныривали. Могло показаться, что они забавляют босоногую ребятню, носившуюся по берегу. Прекрасное время, когда делают кумыс и все ходят с бидончиками или курдюками. И старый чабан Жамба-гуай привязал к торокам двухлитровую банку с кумысом и теперь сидит в тени вяза, потягивая свежий напиток.

В один из таких сказочных дней Дунжидма и Дуйнхар оседлали коней и отправились на гулянье молодежи сомона. На стадионе устроили традиционные состязания по борьбе и скачки, а потом был концерт. Но к вечеру небо затянуло тучами, и Дунжидма сказала мужу:

— Я поеду домой. Видишь, какая туча! Не случилось бы чего с сыном и мамой.

Но Дуйнхар уже взлетел в седло.

— Нет! Оставайся, поеду я! С моим конем я любую тучу обгоню.

— Зачем ты так? Ведь на ревсомольских семинарах не бываешь, на праздник выбрался в первый раз не помню за сколько месяцев. Нельзя же все время быть с одними быками да коровами.

— Я сказал, Дунжидма! Дом и скот — самое для меня дорогое! — отрезал Дуйнхар и ускакал.

Дунжидма пошла на танцевальный вечер. Все танцевали и она тоже. От усердия Дунжидма вспотела, но дело шло неважно. Когда ее партнером был преподаватель танцев или клубный музыкант, получалось лучше, и это воодушевляло Дунжидму. «Тому, кто, как я, танцор неумелый, нужен хороший напарник», — подумала Дунжидма, и тут ее наперебой начали приглашать худонские парни. Она кружилась то с одним, то с другим, то с третьим. Потом пили кумыс, смотрели кинофильм. Вечер пролетел, словно в волшебном сне. Но когда отзвучала музыка, и праздник кончился, Дунжидму кольнула неприятная мысль: «Ночую не дома, опять свекровь будет сердиться. Ничего не скажу ей о своей радости, затаюсь!»

Рано утром Дунжидма поспешила в лавку, купила сыну сласти, а свекрови шелку на дэл и соломенную плетеную шляпу. Сняла с шеи платок, завернула в него подарки и поскакала домой. Застоявшийся конь шел легко и быстро, без понуканий. Миновав каменистый пригорок, с которого уже видна была юрта, она совсем отпустила поводья и привстала на стременах. От скорой езды соломенная шляпа Дунжидмы сбилась на самый затылок, полы небесно-голубого дэла развевались на ветру. Поправив шляпу, она окинула взглядом бескрайние дали и звонким голосом запела:

Никогда магнолия

У дороги не росла.

Почему ж теперь красавица

Над дорогой расцвела?..

Вот и юрта. Дунжидма потянула за уздечку. Конь замедлил бег и остановился у коновязи. Дунжидма спрыгнула на землю и, увидев встречавших ее свекровь и сына, еще раз подумала: «Не скажу никому, как мне было хорошо на празднике, а то опять неприятности будут, как тогда зимой».

— Мама твоя приехала! — крикнула Хорол внуку, и тот заковылял навстречу матери на слабых ножках…

Хорол была боса. Она снимала обувь, едва отогревалась земля, и любила похвастать этим, особенно перед молодыми девушками.

— Послушайте старую Хорол-гуай! — начинала она, показывая на свои ноги с выпуклыми синими прожилками вен, задубевшими ступнями и растрескавшимися пятками. — Не привыкла Хорол-гуай нежить ноги, когда земля уже теплая. В молодости я и по каменистому склону горы Харганат бегала что тебе конь. Да и сейчас еще могу. Даже на коленях проползу по камням, если понадобится…

Дунжидма достала свои подарки и протянула свекрови плетеную шляпу.

— Это вам, мама. И от солнца и от дождя хороша. А какую очередь за ней отстояла!

— Дурной это знак, дочка, — траву на голову класть, — проговорила Хорол и, когда все вошли в юрту, небрежно бросила шляпу на кровать.

Дунжидма сразу поняла, что свекровь опять чем-то недовольна. «Наверняка потому, что я на празднике осталась. Не надо было Дуйнхару меня уговаривать, а мне его слушать», — подумала Дунжидма, быстро переоделась в старый цветастый халат и сказала:

— Давайте грязное белье ваше, мама, я постираю.

Хорол-гуай тяжело подошла к кровати, достала из-под нее ящик, вынула оттуда почерневшую от грязи бязевую рубашку и швырнула невестке.

— Больше ничего, мама?

— Все! И белье надо беречь — от стирки оно ветхим становится.

Дунжидма начала стирать и, забыв обо всем, негромко запела:

Между звездочек в небе

Улыбнулась луна.

Далеко мой любимый,

Оттого я грустна…

«Ты смотри, какие песни поет, — сокрушалась про себя Хорол-гуай, — непременно к беде». А Дунжидма начала сначала:

Между звездочек в небе

Улыбнулась луна…

Словно заинтересовавшись, приковылял сын. Песня оборвалась, потому что малыш ухватил какую-то вещь и потянул к себе, и Дунжидме пришлось уговаривать:

— Отдай, отдай, мой хороший, не балуй!

Выжимая последнюю рубашку, Дунжидма решила сделать примирительный шаг и чем-нибудь порадовать свекровь. Вытирая покрасневшие от холодной воды руки, она вошла в юрту и проговорила:

— Глупость — все эти танцы, мама! А клубный музыкант — приставала и больше ничего, да и школьный учитель — просто пройдоха. Видно, делать им нечего, если у них одни танцы