Ты самая любимая - Эдуард Тополь

— Я вам доставил новогодний подарок.

Входит, устанавливает елку, ставит на стол пиццу и шампанское. Снимает шубу, отклеивает усы и бороду, садится за стол, открывает шампанское.

Женщина в крайнем изумлении:

— Молодой человек, что это значит?

Разносчик показывает на настенные часы:

— Уже без трех двенадцать. Я хочу поздравить вас с Новым годом.

Разносчик разливает шампанское по бокалам. Встает, произносит тост:

— Я хочу пожелать вам вечной молодости и счастья!

Женщина растерянно отвечает:

— Спасибо…

Часы бьют двенадцать.

Разносчик и женщина чокаются, выпивают. Женщина говорит:

— Большое спасибо. А теперь вам пора уйти.

Разносчик:

— Никак нет. Я хочу пригласить вас на танец.

Разносчик церемонно кивает головой и щелкает каблуками.

Женщина отрицательно качает головой:

— О танце не может быть и речи. И вообще прекратите этот балаган. Кто вас послал?

Разносчик берет гитару, становится перед женщиной на колено и начинает петь…»

Резкий и длинный телефонный звонок вырвал Бережковского из работы. Он испуганно дернулся, схватил трубку:

— Алло!

— Салехард вызывает Бережковского. Будете говорить?

— Буду!..

— Говорите…

Затем послышался мужской голос:

— Андрей Петрович?

— Да, слушаю!

— Это доктор Гинзбург. Операция закончилась. Елена жива.

— Спасибо. Я могу с ней?..

— Нет, конечно! Она еще спит. До свидания.

— Минуточку! Доктор!

— Слушаю вас.

— А что вы вырезали?

— Опухоль.

— Где?! — вскричал, не выдержав, Бережковский.

— Это она вам скажет сама. Когда проснется, — спокойно отвечал доктор. — Я только выполнил ее просьбу и сообщил вам результат операции. Всего хорошего.

— Спасибо. Последний вопрос! — поспешно сказал Бережковский.

— Да…

— А на кого она больше похожа — на Гурченко или на Анук Эме?

Гудки отбоя.

Сентябрьский дождь…

Октябрьский листопад…

И первая ноябрьская метель…

Она мела по всей земле, во все пределы…

Но в мансарде Бережковского было тепло и даже уютно. К тому же здесь произошли кое-какие изменения — вся студия была теперь увешана большими, в полный рост, портретами юных Гурченко, Анук Эме, Удовиченко и Софи Лорен.

И Бережковский разговаривал с Салехардом совсем другим тоном, он просто кричал в трубку:

— Я тебя хочу! Понимаешь? Хочу!

— Успокойтесь, Андрей Петрович, — отвечала из Салехарда Елена.

— Не хочу я успокаиваться! И не буду! А хочу, чтоб ты села в самолет и через три часа была здесь! За мой счет!

— Это невозможно.

— Все возможно! Все! Главное — захотеть! Запомни это! А я хочу тебя так, что сейчас сам сяду в самолет!

— Перестаньте, Андрей Петрович. Вы не можете меня хотеть.

— Не могу? Почему?

— Потому что вы для меня не обыкновенный человек, а фантом, из другого мира…

— Да обыкновенный я! Обыкновенный!

— Нет-нет! — испугалась Елена. — Если вы обыкновенный, то зачем вы? Тут знаете сколько обыкновенных вокруг…

— Ну хорошо. Я необыкновенный. И необыкновенно тебя хочу! Поэтому — срочно в самолет! Пожалуйста!

— Не нужно об этом, Андрей Петрович, мы не увидимся.

— Но почему?! Почему?! Елена, ты слышишь? Почему мы не увидимся?

— Потому что я не имею права вас потерять.

— Как это? Я не понимаю.

— Андрей Петрович, сколько лет вы были в первом браке?

— Восемь. А что?

— А во втором?

— Шесть. Но при чем тут?..

— А в третьем?

— При чем тут браки?!

— Хорошо, забудем о браках. Они бракуют любовь. А сколько времени у вас была ваша самая лучшая любовница?

— Понятно. Ты хочешь сказать, что я козел, ветрогон, не знаю кто…

— Я этого не сказала.

— А я могу спросить у тебя прямо и открыто? Ты хочешь меня? Да или нет? Только честно!

— Андрей Петрович, — негромко сказала Елена, — я хочу вас уже много лет. Да, с тех пор как я прочла вашу первую книгу, я хочу вас. Я хочу целовать вас, любить вас, чувствовать. Я хочу спать на вашем плече, слышать, как бьется ваше сердце! Поверьте, я васоченьхочу! Очень! Я уже давно не люблю своего мужа — это злой, мелкий и хищный зверь, который думает только о себе. Даже когда мне делали операцию, он улетел на сафари. И если я живу с ним, то только из-за дочки. Потому что я никогда не заработаю ей на такую квартиру, машину, игрушки, одежду…

— Ты плачешь?.. Ну все, все, не плачь. Пожалуйста!

— Уже не плачу… Знаете, если честно, то я ведь давно живу с вами.

— Как это?

— А так… Раньше, когда муж приходил ко мне, я отключала сознание и, как тряпичная кукла, просто ждала, когда он сделает свое дело и освободится. И все. А теперь…

— Что теперь?.. Говори!

— Я боюсь, вы меня не поймете. Или обидитесь.

— За что?

— Ладно, я скажу. Знаете, теперь я сплю с дочкой в обнимку, в ее комнате. И очень редко пускаю мужа к себе. Ну, раз в месяц. Или еще реже. И когда это происходит, когда он спьяну и силой все же добивается этого, я в эти минуты думаю о вас. Как бы вы это сделали. Вы меня прощаете?

— За что?

— За то, что я так использую вас.

— Послушай, я хочу тебя! — снова вскричал Бережковский. — Я хочу тебя сейчас, здесь, немедленно! Я хочу показать тебе, как я это делаю…

— Я знаю, как вы это делаете, — негромко отвечала она.

— Откуда?

— Вы описали это в своих книгах. Только не говорите, как в своих интервью, что вы все это сочинили и не отвечаете за поступки своих персонажей. Такое сочинить нельзя.

— Хорошо. Я и не говорю. Больше того, я скажу тебе, что я делаю это даже лучше, чем описал. Потому что все описать нельзя. И поэтому садись в самолет и прилетай.

Она молчала.

— Ну?! — настаивал он. — Я прошу тебя!

— Помните, я просила вас прислать мне вашу рубашку? — вдруг сказала она. — Ношеную. Я получила ее неделю назад. А вчера…