Пригоршня праха. Мерзкая плоть. Упадок и разрушение - Ивлин Во

такую возможность, за что преподаватель, в свою очередь, позволял им распоряжаться учебным временем по их усмотрению. Если на Поля вдруг нападал преподавательский раж, дети сидели и помалкивали, если он задавал домашнее задание, то находились энтузиасты, это задание выполнявшие. Погода была дождливой, так что ни о каких уроках гимнастики не было и речи. Поль никого не наказывал, ученики не подстраивали ему в ответ пакостей, и все шло без осложнений. Вечерами Граймс потчевал его рассказами о своем прошлом с такими подробностями, которые свели бы с ума видавшего виды психоаналитика.

Вошел мистер Прендергаст с почтой.

— Одно письмо вам, два Граймсу, а мне опять ничего, — объявил он. — Мне никто не пишет. А ведь было время, когда я получал в день по пять-шесть писем, и это не считая официальных. Матушка раскладывала корреспонденцию по порядку. В одну стопу — просьбы о воспомоществовании, в другую — личные письма, отдельно — приглашения на похороны и свадьбы, отдельно — на крещения и благодарственные молитвы, и наконец ругательные анонимки. Ума не приложу, почему священники получают такую массу анонимок, и причем порой от людей образованных. Помню, мой отец в свое время от них страшно страдал, в конце концов даже в полицию вынужден был обратиться — угроза за угрозой… А сочиняла эти анонимки, как потом оказалось, супруга нашего викария, тихая, маленькая женщина. Держите ваше письмо. Граймсу, похоже, прислали какие-то счета; просто непостижимо, как таким людям кредит открывают. Я, например, всегда плачу наличными. Вернее, платил бы, если бы покупал. Я ведь уже два года ничего себе не покупаю, если не считать табаку, «Дейли ньюс», а когда совсем холодно — кагору. Последнее мое приобретение — вот эта трость. В Шанклине купил. А Граймс берет ее, чтобы наказывать учеников. И купил-то я ее совершенно случайно. Приехал я в Шанклин на один день — в августе как раз два года исполнится — зашел в табачный магазин табаку купить. Нужного мне сорта не оказалось, а уходить с пустыми руками я постеснялся, вот и пришлось купить трость — она обошлась мне в один шиллинг шесть пенсов, — добавил он тоскливо, — так что пришлось вечером отказаться от чая.

Поль взял письмо. Его переслали с Онслоу-сквер. На конверте был герб Скон-колледжа. Писал один из его немногочисленных друзей.

Скон-колледж. Оксфорд

«Дорогой Пеннифезер!» — гласило письмо.

Стоит ли говорить, как огорчился я, когда узнал о постигшем Вас несчастье. У меня складывается впечатление, что Вы пали жертвой самой настоящей несправедливости. Я, правда, не успел ознакомиться со всеми обстоятельствами, но странное событие, которое случилось вчера вечером, лишь укрепило меня в моих подозрениях. Я ложился спать, когда открылась дверь и ко мне заявился Аластер Дигби-Вейн-Трампингтон. До этого мы с ним никогда не общались, и визит его меня немало удивил. Он сказал: «Вы, говорят, приятель Пеннифезера?» Я сказал, что это действительно так. Он продолжал: «Мне кажется, я впутал его в хорошенькую историю». Я сказал: «Мне тоже так кажется». Он сказал: «Не могли бы вы извиниться от моего имени, когда станете ему писать?» Я сказал, что могу. Он подумал и добавил: «Кстати, он вроде бы небогат. Не послать ли мне ему фунтов двадцать, в возмещение, так сказать, убытков, а? Больше у меня сейчас нет. Как вы на это смотрите?» Тут я, признаться, не выдержал и сообщил ему все, что думаю о нем и о его гнусном предложении. Я осведомился, по какому праву он смеет так обращаться с человеком, вся вина которого заключается в том, что он, видите ли, не принадлежит к его отвратительной компании. Он как-то опешил, пробормотал: «Странно, странно, что до моих дружков, например, так они только и знают, что с меня деньги тянут», — и убрался восвояси.

На днях я совершил велосипедную прогулку в Литтл-Бичли, побывал в церкви Св. Магнуса, там есть очень интересные надгробья — я сделал эскизы. Жаль, что Вас не было.

Ваш Артур Поттс.

P. S. Насколько я могу понять, Вы решили всерьез посвятить себя преподавательской деятельности. На мой взгляд, образование прежде всего должно способствовать развитию нравственных качеств, а не только смирять инстинкты. Будущее, как мне кажется, принадлежит тем, кто умеет тонко чувствовать, а не волевым натурам. Было бы интересно узнать, что подсказывает Вам Ваш опыт в этом вопросе. Наш капеллан, кстати, со мной не согласен. Он полагает, что утонченность восприятия ослабляет силу воли. Хотелось бы познакомиться и с Вашей точкой зрения.

— Что вы на это скажете? — спросил Поль мистера Прендергаста, подавая ему письмо.

Тот внимательно изучил его и изрек:

— По-моему, ваш друг заблуждается насчет чувств, на его месте я бы так не полагался на голос сердца.

— Да нет же, я про деньги спрашиваю.

— Боже правый! И вы еще сомневаетесь. Немедленно соглашайтесь.

— Это самое настоящее искушение.

— Мой мальчик, вы согрешите, если откажетесь. Подумать только, двадцать фунтов. Жалованье за полсеместра.

Зазвонили к чаю. В столовой Поль протянул письмо Граймсу:

— Как мне поступить?

— Ты про денежки, что ли? Бери, пока не раздумали.

— Боюсь, что все не так просто.

Поль думал про деньги на уроках, думал, одеваясь к обеду, думал за обедом. В тяжкой борьбе принципы, усвоенные с детства, одержали верх.

— Если я возьму эти деньги, — рассуждал Поль, — я так и не пойму, правильно я поступил или нет. Мне не будет покоя. Если же я их не приму, я буду твердо знать, что поступил правильно. Отказавшись, я смогу уверить себя, что, несмотря на все нелепые приключения последних десяти дней, я по-прежнему тот самый Поль Пеннифезер, к которому я всегда относился с уважением. Это превосходная проверка жизнеспособности моих идеалов.

Он попытался объяснить свое состояние Граймсу, когда они вечером сидели у миссис Робертс.

— Может статься, моя позиция выглядит странной, — начал он. — Ничего не поделаешь, так уж я воспитан. На первый взгляд, деньги взять следует. Дигби-Вейн-Трампингтон баснословно богат, и эти двадцать фунтов он все равно прокутит или просадит на скачках. Устроенный им кутеж принес мне невосполнимые потери. Рухнула моя будущая карьера, а кроме того, я лишился одновременно ста двадцати фунтов годовой университетской стипендии и двухсот пятидесяти фунтов, что выплачивались мне ежегодно опекуном из отцовского состояния. Казалось бы, эти двадцать фунтов принадлежат мне по праву. Но, — воскликнул Поль Пеннифезер, — как же тогда быть с чувством собственного достоинства? Из поколения в поколение мы, представители английской буржуазии, именуя себя джентльменами, вкладываем в это понятие среди всего прочего уважение к себе и