Ловля молний на живца - Татьяна Млынчик

Стало ясно: бухло избавляет ее от заикания.

«Можно я у Юли переночую?» – написала она на листке после завтрака.

– Валяй, – кивнул папа.

– Это еще зачем? А вдруг хуже станет?

«Мне с Юлей, наоборот, легче», – этот джокер маме было нечем крыть.

Вечером молчащая Маша отправилась на Малую Садовую. «Достань мне алко», – значилось на листке, который она протянула Юльке. Та кивнула и через пять минут всучила Маше пол-литровую банку джин-тоника. Маша дернула серебряное колечко и залпом выхлебала треть газированной жидкости с привкусом грейпфрута.

– Ништяк. – Маша облизала губы.

– Уже можешь говорить? – Юля была при параде в честь пятницы. Розовые пластиковые сережки в виде молний и черные стрелки на веках. Маша же была без пирсинга и без макияжа. Утром ей было не до того, хотелось как можно скорее выпить и заговорить, поэтому она просто завязала волосы в хвост, кинула косметичку в рюкзак.

– Я поняла, что, когда бухаешь, проходит, – сообщила она наконец, расслабившись. – Пойдем в бистро – в толчок, и я накрашусь, а? И еще ночую я сегодня типа у тебя. Хочу вписаться куда-нибудь.

– Супер! – Юлька запрыгала рядом с Машей, пока они шли к дверям ближайшего кафе. Обычно Машу не отпускали на ночь. Юлина же мама через день работала в ночную смену и с девятого класса мало ее контролировала.

– Сегодня все на Петру собираются. Там, говорят, огромная хата.

– Я в деле. – Маша икнула и заговорчески улыбнулась. – Главное, не переборщить. Так это здорово… Говорить.

– Мама рассказала, Гришка в детстве тоже заикался. Ему было три или около того. Напугала собака во дворе. Знаешь, как он вылечился? Сеансы Кашпировского… Мама утверждает, что сажала его перед теликом и скоро он совсем перестал заикаться!

– Это ведь профанация. Шарлатанство. Твоя мама же врач! Блин! – воскликнула Маша.

– Врач не врач, а до этого Гришке ничего не помогало, у них в больнице только руками разводили. Слушай. Шалтая, между прочим, с тех пор никто и не видел.

– Не хочу об этом, Юль, – оборвала Маша. Ей надоело мусолить эту тему, силясь хоть что-то выведать. А еще ждать, что Шалтай выйдет на связь, позвонит, догонит где-то на Невском…

– Поняла, – отозвалась Юля. – Забила на него?

– Нет. Все стало только хуже.

Они уже вошли в кафе, проскользнули мимо барной стойки, чтобы не попасться на глаза администратору (иначе пришлось бы покупать чай или сок, а денег у обеих было в обрез), и оказались в туалетном предбаннике с двумя раковинами и зеркалом.

– Блииииин. – Юля водрузила на полочку пухлую косметичку в бантиках. – Надо же нам с тобой вечно западать на всяких козлин! Может, найдем сегодня себе нормальных парней? А? – Она водила по губам кисточкой с прозрачным блеском. – Там много кто будет. На этой тусовке. Дырявый, например, тебе как?

– Туповат.

– Вообще, не туповат! Он же уже на втором курсе. Кино и телевидения.

– И что? Я с ним в Сосново от станции шла. Если с него содрать пирсинг и переодеть, обычный задроченный сынок маминой подруги.

– А я бы так не сказала. Окей. А Лопез? Смазливый…

– И что, что смазливый?

– Так заморочиться можно…

– Ты серьезно?

– На ночь. А что такого?

– Я так не могу.

– Пожалуй, трахну его сегодня. Надо же как-то отвлекаться от этого зверья…

– А кто еще собирается?

– Туча народу. Половина Садовой. Громадная хата. Непонятно чья. «Вертушки» обещали.

Через пару часов шайка пестрых полупьяных бесов перемещалась по набережной реки Карповки в сгущавшихся сумерках и поисках нужного дома. Маша под руку с Юлькой болтали в ожидании, когда кто-то из ведущих разберет, дозвонится и откроет путь в нужную квартиру. Наконец они оказались в мрачноватом сквере рядом с темно-серыми стенами готического дома, напоминавшего декорации к «Бэтмену». Маша вспомнила, как в детстве они приезжали на троллейбусе в этот район в гости к маминой подруге. В руке у мамы болтался на веревочках квадратик торта, а окна зданий горели милым желтым светом. Тогда все было благостно, понятно. Не надо было, как сейчас, искать чужую незнакомую квартиру, где их явно не ждут, навязываться туда, «вписываться», прозябать…

– Заходим, – крикнули призывно от дверей парадной, и вся шобла, гремя пакетами, полными бутылок, шикая друг на друга, взлетела по лестнице на второй этаж и ввалилась в приоткрытую трехметровую дверь, задевая еще не отклеенную строительную пленку. Внутри было светло и пахло ремонтом.

– Разуваться надо? – крикнул Дырявый в глубь квартиры.

Из тоннеля длиннющего узкого коридора с высоченным потолком доносились клочки музыки.

– Пофиг, короче. – Дырявый расстегнул куртку и пошлепал по мраморной плитке подошвами красных кед с белыми полосками.

Маша и Юля вместе с остальными двинулись по коридору. Маше не терпелось выпить: действие джин-тоника стало ослабевать, и она уже воображала, как сейчас начнет заикаться. Они яркой на фоне светлых стен процессией шли через анфиладу просторных комнат с лепниной на потолках, блестящими где-то в обоях, где-то в камне поверхностей. Кто-то присвистнул. А потом уперлись в просторный зал, в углу которого белоснежным айсбергом громоздилась дореволюционная изразцовая печь. Здесь стояли и сидели на полу разные ребята, свои же, малсадовские, и другие незнакомые с бокалами в руках, кто-то пританцовывал, пара девчонок расположилась на полу у печи, мебели в зале не было совсем. Возле необычного окна с множеством секций громоздился диджейский пульт, за которым в пухлых наушниках хозяйничал Машин знакомый, низенький рыжеволосый скейтер по кличке Витамин. Он подмигнул ей, продолжая пальцами шевелить бегунки на пульте. Из колонок лилась какая-то электронщина. Глядя на все это, Маша решила, что в кои-то веки оказалась на приличной вечеринке.

Потому что обычно вписка выглядела так.

На закате, перед закрытием метро плелись до Гостинки и ехали обязательно на забытую богом станцию метро, вроде «Купчино» или «Ленинского проспекта». Затаривались водкой, коктейлями в банках, «Дошираками» и вваливались в квартиру, откуда на выходные или в отпуск свалили родители. Квартира чаще всего находилась в хрущевке или доме-корабле с крошечной кухонькой и двухместным столом под клеенкой. Врубали музыку, клипы, скейтовые видео и начинали самозабвенно бухать. Ели руками квашеную капусту из банок с подоконника, заваривали лапшу или пельмени. А потом что-то из еды или кефирные баночки с бабушкиной рассадой вдруг падали на пол, и начинался угар. Война едой, выбрасывание мебели из окон. Любили начать массово мыться в ванной. Потом кто-то обязательно блевал, запирался в туалете на два часа, так что остальные агонизировали на диванах и коврах. Хозяин квартиры или не протестовал вовсе, будучи в неадеквате вместе со всеми, или просто боялся показаться душнарем и кайфоломом. Маша была на таких сборищах несколько раз, старалась веселиться, но внутри все равно трепыхался вопрос: зачем так адски? Зачем выбрасывать из окна диван или ломать трубой от пылесоса старинную этажерку под визгливый хохот, пихать кому-то уснувшему статуэтку Дзержинского в рот. Или пойти на улицу, найти там какого-то бродягу и отдубасить подошвами своих кед, рыча, как стая койотов. Но сидеть за столом и чинно столоваться будет значить уподобиться взрослым. Спецфакам, погрязшим в быту. А разве мы намерены стать нормальными взрослыми людьми? Разве этого мы хотим? Неужели? Вырасти и мутировать в очередную занятую потреблением личинку? Смотри на мои сережки, дреды и портаки, на мои чейнболы и кеды, я озарю твою промозглую реальность своей лучезарной пропитанной ягуаром улыбкой с приветом с той стороны баррикад сверкающего детства.