Дермафория - Крэг Клевенджер

— Вам помочь?

Я потревожил Контролера.

— Я был у вас вчера.

— Разрешите отметить вашу карточку. Десятое шоу у нас бесплатно.

Понятия не имею, о чем речь.

— У меня нет карточки.

На пошив его рубашки пошла, должна быть, простыня с двуспальной кровати. Он замирает на мгновение, прежде чем принять вид человека, способного решить любую проблему и не зря занимающего свое место. Глазки бегают по мне точками лазерного прицела. Хромированные пузыри на потолке регистрируют каждое движение. Невидимые щупальца щекочут мою шею и уши. Поначалу я думаю, что это пот, но потом жучки теряют хватку, падают под рубашку и начинают вертеться, пытаясь выбраться из джинсов. Наклоняюсь, чтобы собрать коробки с видеофильмами и не впасть в бешенство.

— Не беспокойтесь, — говорит он.

— Ничего, мне не трудно.

— Оставьте их. Не трогайте. — Он, видимо, принимает меня за сумасшедшего, однако же не прогоняет. Знает, что у меня есть деньги.

— Дезире работает?

— Должно быть, раз вы здесь. — Меняет мою двадцатку на жетоны по доллару каждый. — Четвертая кабинка.

У кабинки под номером четыре горит зеленый глазок монетоприемника. Я опускаю жетон и, когда стеклянная панель открывается, просовываю деньги.

— Вы за своим, а я за своим.

В розовой рамочке окошечка стоит, подсвеченный со спины, Энслингер. Волосы по киношному гладко зачесаны назад, на шее галстук в мелкую полосочку. На нем рубашка того же, что и глаза, цвета жидкого янтаря, темно-зеленый, почти черный костюм, через руку переброшено пальто из верблюжьей шерсти.

— Ну же, — говорит он. — Два года не вытаскивал пистолет. Попытайтесь достать что-нибудь, и я выстрелю вам прямо в пряжку ремня. Итак, что вы здесь делаете?

Деньги в руке, как засаленный носок. Чего бы я хотел, так это съежиться и заползти в какую-нибудь щель. Но только не здесь.

— Доктору нужен образец спермы, а с журналами в больнице у меня ничего не получилось. А вы давно здесь работаете?

— И когда же решили отказаться от сотрудничества? — спрашивает он.

— Это вам тараканы рассказали? Не надо их слушать. У меня пунктик насчет чистоты, вот они и взбесились. Снял номер в какой-то дыре и навел в комнате порядок. Подмел крошки, прочистил трещины в трубах. Кажется, раздавил одного, вот вся колония и ополчилась. Впрочем, они ведь на вас работают, так что вы уже и сами все знаете.

— Где вы были, Эрик? Последние два дня у меня на голосовой почте только сверчки трещат.

— Вам прекрасно известно, где я был. Ваши шпики прячутся в моем номере и даже заползают в одежду.

— Я так не работаю, — качая головой, говорит Энслингер. — И это не я к вам пришел, а вы ко мне.

— Какая удача. Случайно забрел в ваш офис. Или тут ваша дочка трудится?

Энслингер леденеет. Теплые янтарные глаза застывают. Он не сердится и не усмехается, а только смотрит мне в лоб, за которым нет ничего, что могло бы ему понравиться.

— Скажи что-нибудь еще насчет моей дочери.

Таймер монетоприемника отсчитывает последние секунды.

— Ну же, смелее. Еще раз вспомни мою дочь.

Из-за стен проникают голоса, стоны наслаждения, похожие на предсмертные. Проклятия и ругательства заменяют нежности.

— Купи себе журнал! — орет Энслингер.

Рядом распахивается дверь. Я слышу поспешные шаги раздосадованного клиента.

— Я говорил с вашим адвокатом, — сообщает детектив.

— Значит, вам известно, что мне нельзя разговаривать с вами.

— Мне известно только то, что вы вроде бы согласились сотрудничать со следствием. Между прочим, он тоже не может с вами связаться. Через пару дней ему передадут несколько томов документов толщиной с Ветхий Завет. Там перечислено все, что мы нашли в радиусе сотни миль от места пожара. Все до последнего стеклышка. Мы получили результаты экспертиз почвы и подземных вод. И много чего еще. Адрес, по которому зарегистрирована ваша машина, совпадает с адресом сгоревшего помещения. Но вот известно ли вам, кто владеет этим помещением? Знаете ли вы, кто несет юридическую ответственность за все случившееся?

Может, Уайт, а может, и не Уайт.

— Мы тоже не знаем, — продолжает Энслингер. — Сделка совершена компанией с ограниченной ответственностью, интересы которой представляет адвокатская фирма с частным почтовым ящиком на Каймановых островах.

— Я ничего от вас не скрываю. Пытаюсь вспомнить. Нужно время.

— Как только большое жюри примет решение, делать какие-либо предложения будет уже поздно. Расскажите мне что-нибудь полезное. Или поделитесь с Мореллом.

— А если мои бывшие работодатели не хотят, чтобы я с кем-либо разговаривал?

— Так у вас есть работодатели? Вот черт!

— Вам угрожали? — Легко ему задавать такие вопросы.

— Вы не заметили? Я сказал «если».

— Если вы назовете тех, кто вам угрожал, мы вычислим, на кого вы работаете. — Энслингер набрасывает на плечи пальто из верблюжьей шерсти. — И тогда это будет означать, что вы с нами сотрудничаете. Мы сможем вас защитить.

— У вас есть карточка?

— Нет.

Автомат пищит, и кабинка номер четыре погружается в темноту. Сердце затихает, руки перестают дрожать. Однако уйти я не могу.

Бросаю в щель еще один жетон, и Стеклянная Стриптизерша возвращается. Надутая секс-куколка, карнавальный приз, она вертится как ни в чем не бывало, словно окошечко и не открывалось. Даже если бы Энслингер выстрелил мне в лицо, она точно так же кружилась бы на моем окровавленном трупе. Сую деньги, и она прижимает к стеклу ладошку, как будто у нас свидание в тюрьме. Счетчик тикает, а она все держит ладонь. Я прижимаю к стеклу свою — в тюрьме принято обмениваться этим жестом — и пытаюсь сглотнуть подступивший к горлу обжигающий ком. Теперь, зная, что она видит меня, я хочу ее еще больше.

Свет гаснет.

Стеклянная Стриптизерша машет рукой, как будто щекочет пальцами воздух. Медленное падение гильотины заканчивается тем, что в желобке появляется пакетик. Она помнит меня.

Пожалуйста, Дезире, не злись.