Скиппи умирает - Пол Мюррей

Одиннадцать лет спустя, через два часа после окончания уроков, Говард все еще в школе. Вначале он присутствует на собрании по поводу предстоящего концерта памяти отца Десмонда Ферлонга, где его участие сводится в основном к кивкам или загадочному покашливанию; а потом сидит в учительской, где, пользуясь тишиной, проверяет письменные работы учеников по законам о земле, снабжая каждую работу дотошными критическими замечаниями индивидуального порядка и советами касательно будущих заданий. Он уже перешел к подготовке возможных вопросов для предрождественских экзаменов в четвертом классе, когда прямо у него под ногами начинает многозначительно трудиться пылесос; признав свое поражение, Говард крадучись идет к выходу.

Сегодня пятница, и Фарли уже несколько раз слал ему эсэмсэки из “Парома”, куда Говард не явился. Там должен быть Том, а как раз сегодня Говард предпочел бы не встречаться с ним лицом к лицу. Однако, садясь в машину, он вдруг осознает, что даже перспектива быть зверски избитым гораздо привлекательнее очередного вечера в пустом доме. Может, ему удастся как-то незаметно спрятаться в укромном углу? Стоит рискнуть — и, положив ключи от машины в карман, он направляется к пабу.

Сейчас начало седьмого, и большинство его коллег, как они сами выражаются, уже изрядно под мухой. К замешательству Говарда, Фарли разговаривает с Томом; тот заметно раскраснелся и чересчур громко смеется. Он здоровается с ними и идет прямиком к небольшой толпе вокруг Финиана О’Далайга, вернувшегося учителя географии, который вовсю вещает что-то о мерзавцах из департамента образования:

— Эти мерзавцы просто протирают штаны в своих прекрасных правительственных учреждениях и играют там в кораблики. Вот бы я посмотрел, как они сумеют управиться с четырьмя сотнями психов, бегающих по гравийному двору…

— При помощи водородной бомбы. — У локтя Говарда возник Фарли. — Ты что это мимо проскочил?

— Ты же разговаривал с… — Говард украдкой кивает в сторону Тома, который стоит у стойки бара спиной к ним.

— Ну и что? — говорит Фарли. — Он же тебя не укусит, правда?

Говард смотрит на него:

— Откуда ты знаешь? Ты хоть помнишь, что сегодня за день?

— Пятница?

— Сегодня годовщина, дурень! Годовщина несчастного случая. Одиннадцать лет.

— Ах, вот оно что… — Фарли хлопает его по руке. — Говард, клянусь тебе, никто на свете этого не помнит, кроме тебя одного. Забудь ты, бога ради. Можно подумать, у тебя других забот нет! — Он осушает стакан и ставит его на ближайшую полку. — A-а, очень кстати, — говорит он, когда рядом появляется Том и протягивает ему новый стакан.

— Извини, Говард, — говорит Том, — как ты насчет пинты?

— Я еще эту не прикончил, — бормочет Говард.

— Да там уже почти ничего не осталось. Извините, — Том останавливает официантку и заказывает еще одно пиво.

Это первый раз, когда Том угощает Говарда выпивкой — и Говард озадаченно поднимает брови. Фарли в ответ пожимает плечами. Что ж, быть может, он и прав, думает Говард, быть может, действительно только он один продолжает цепляться за прошлое и зацикливается на датах. Том сегодня, без сомнения, находится в лучшей форме, чем обычно в последнее время: он расслаблен и общителен, хотя трезвым его не назовешь. Это Говард остается одеревенелым и недоверчивым, не находит себе места; и он невольно чувствует благодарность, когда к нему подходит Джим Слэттери.

— Я тут недавно о вас вспоминал, когда разбирал с четвертым классом “Dulce et Decorum Est” Уилфрида Оуэна — наверняка помните?.. — Он поднимает подбородок кверху, как оракул: — “Будто сквозь мглу зеленых тусклых стекол,/Под толщей зелени морской, я видел — он тонул…”[26]Тут он дышит в затылок Грейвзу, верно? Солдат тонет — на суше. Какой поразительный образ! Горчичный газ, иприт, — поясняет он для остальных. — Им отравился Гитлер на Первой мировой — жаль только, не до смерти.

— А, — говорит Фарли.

— Кстати, Оуэн посвятил это стихотворение учительнице. Женщине по имени Джесси Поуп — это она написала шовинистические стишата, подстрекавшие юнцов пойти на фронт и стать пушечным мясом. “Кто поспешит вступить в Игру?” и всякая подобная чушь. — Джим вздыхает над кружкой имбирного эля. — Неудивительно, что школьники с тех пор перестали слушать своих учителей.