Пригоршня праха. Мерзкая плоть. Упадок и разрушение - Ивлин Во

— Какая жалость, доктор Фейган, что мы опоздали на забеги, — говорила она. — Но мы ужасно медленно ехали. Здесь столько церквей, а Чоки не может проехать спокойно мимо старинного собора. Мы все время останавливались. Он просто без ума от старины, верно, радость моя?

— Вот именно! — сказал Чоки.

— Как вы относитесь к музыке? — осведомился доктор.

— Ты слышишь, малышка? — сказал Чоки. — Он меня спрашивает, как я отношусь к музыке! Очень даже неплохо — вот как.

— Он играет просто божественно, — сообщила миссис Бест-Четвинд.

— Как ты думаешь, он слушал мои новые пластинки?

— Наверное, нет, мой золотой.

— Так пусть он их послушает, и тогда ему сразу станет ясно, как я отношусь к музыке.

— Не надо так расстраиваться, моя радость. Пойдем, я познакомлю тебя с леди Периметр. У этого ангела комплекс неполноценности, — пояснила миссис Бест-Четвинд. — Обожает общаться с аристократами, верно, солнышко?

— Вот именно, — сказал Чоки.

— Что за наглость — приехать сюда с негром, — сказала миссис Клаттербак. — Она нас всех оскорбила.

— Лично я против негров ничего не имею, — отозвался Филбрик, — а вот китайцев не выношу, что правда, то правда. Дружка у меня ухлопали — ножом по горлу — и привет!

— Боже праведный! — ахнула Клаттербакова гувернантка. — Это, наверное, случилось во время Боксерского восстания?

— Да нет, — ухмыльнулся Филбрик. — Субботним вечером на Эджвер-роуд. Обычное дело!

— О чем это дядя рассказывает? — затеребили гувернантку младшие Клаттербаки.

— Так, ничего особенного. А ну-ка, мои хорошие, кто хочет еще пирожное?

Малыши не заставили себя долго упрашивать и убежали, но впоследствии выяснилось, что перед отходом ко сну, когда девочка, стоя на коленках, читала молитву, братик прошептал ей на ухо: «Ножом по горлу — и привет!» — так что еще долгое время мисс Клаттербак вздрагивала при виде автобуса с табличкой «Эджвер-роуд».

— У меня есть приятель в Саванне[61], — взял слово Сэм Клаттербак, — так я от него такого понаслушался о неграх… Не при дамах будь сказано, они совершенно не умеют себя сдерживать… Понимаете, что я хочу сказать?

— Страсти-то какие! — ужаснулся капитан Граймс.

— А я про что! Главное, даже и винить-то их за это нельзя. Так уж они устроены. Животные инстинкты, одним словом. Я лично так считаю — подальше от них надо!

— Это точно! — согласился Клаттербак-папа.

— Только что у меня состоялся презагадочный разговор с дирижером вашего оркестра, — пожаловался Полю лорд Периметр. — Он спросил меня, не хотел бы я познакомиться с его свояченицей; я сказал, что ничего не имею против, на что он сообщил, что обычно берет за это фунт, но для меня готов сделать скидку. Как вы полагаете, милейший Пеннифут, что он все-таки имел в виду?

— Не нравится мне этот негритос, и все тут, — говорил викарию полковник Сайдботтом. — Я их знаю как облупленных еще по Судану. Отличные, доложу я вам, враги и отвратительные союзники. Пойду-ка потолкую с миссис Клаттербак. Откровенно говоря, леди П. хватила через край. Я, правда, забега не видел, но всему, согласитесь, есть свои границы…

— Репа дождя не любит, — говорила леди Периметр.

— Не любит, не любит, — поддакивала миссис Бест-Четвинд. — А в Англию вы надолго?

— Мы все время живем в Англии, — отвечала леди Периметр.

— Не может быть! Это просто прелестно… Но ведь здесь такая дороговизна, вы не находите?

На эту тему леди Периметр могла говорить часами, но присутствие миссис Бест-Четвинд вдохновляло ее явно меньше, нежели общество полковницы Сайдботтом или супруги викария. С людьми побогаче леди Периметр чувствовала себя неуютно.

— Послевоенные трудности, — кратко ответствовала она. — А как поживает Бобби Пастмастер?

— Совсем спятил, — сообщила миссис Бест-Четвинд. — К тому же они с Чоки что-то не очень поладили. Вам Чоки понравится. Он просто влюблен во все английское. Мы уже осмотрели все соборы, а теперь начинаем знакомиться с загородными особняками. Кстати, собираемся заглянуть и к вам в Тангенс.

— Милости просим. Теперь мы, правда, все больше в Лондоне… А какие соборы, мистер Чоки, произвели на вас наибольшее впечатление?

— Видите ли, — внесла поправку миссис Бест-Четвинд. — Это я называю его Чоки. А вообще эту прелесть зовут мистер Себастьян Чолмондлей.

— Все произвели впечатление, — ответил мистер Чолмондлей. — Все до одного. Когда я гляжу на собор, у меня внутри все поет. Обожаю культуру. Вы-то думаете — раз ты негр, то тебе на все, кроме джаза, наплевать. Да весь джаз в мире ничто перед одним камнем старинного собора!

— Это он серьезно! — вставила миссис Бест-Четвинд.

— Вы так интересно рассказываете, мистер Чолмондлей… В детстве я жила недалеко от собора в Солсбери, но таких сильных чувств, признаться, не испытывала, хотя джаз я и вовсе не переношу.

— Собор в Солсбери представляет, леди Периметр, несомненную историческую ценность, но, на мой взгляд, в архитектурном отношении собор в Йорке утонченнее.

— Ах ты, мой архитектор, — воскликнула миссис Бест-Четвинд. — Так бы тебя и съела.

— Вы, наверное, впервые в английской школе? — осведомился доктор.

— Ну да, впервые! Расскажи-ка, пупсик, где мы с тобой побывали.

— Мы осмотрели все школы, даже самые новые. И знаете, новые ему понравились больше.

— Они просторнее. В Оксфорде бывали?

— Я там учился, — кротко заметил доктор.

— Серьезно? А я и в Оксфорде был, и в Кембридже, и в Итоне, и в Харроу. Вот это да! Люблю, чтоб все было культурно. Кое-кто из наших приезжает сюда и дальше ночных клубов ни ногой. А я Шекспира читал, — сказал Чоки. — Читал «Макбета», «Гамлета», «Короля Лира». А вы?

— И я читал, — сказал доктор.

— Мы ведь все такие артистичные, — продолжал гость. — Как дети, любим петь, любим яркие краски, у нас у всех врожденный вкус. А вы презираете несчастного черного человека.

— Да нет, отчего же, — запротестовал доктор.

— Дайте ему договорить до конца, — попросила миссис Бест-Четвинд. — Согласитесь, что он — просто чудо!

— По-вашему, у несчастного черного человека нет души. Плевать вы хотели на несчастного черного человека. Бейте его, опутайте цепями, морите голодом и непосильным трудом… — Поль обратил внимание, что при этих словах глаза леди Периметр загорелись хищным огнем. — Но черный человек и тогда останется таким же человеком, как и вы. Разве он не дышит тем же воздухом? Разве он не ест и не пьет? Разве он не ценит Шекспира, старинные церкви, картины великих мастеров, как и вы? Он так нуждается в вашем сострадании. Протяните же ему руку помощи и вызволите из пучины рабства, куда ввергли его ваши предки. О, белые люди, почему вы