Крепость сомнения - Антон Уткин

И все-таки Тимофей не сразу поверил в то, что рассказал ему Феликс. Просто он ощутил, что исчезли, испарились все тревоги и воспоминания, словно кончилось что-то, чему он не способен пока был дать название, однако что именно кончилось, что должно было начаться, он не знал и не смог бы сформулировать это в определенных выражениях.

Из прочитанного письма, довольно скупого, Тимофей ничего толком не узнал, но опять ощутил то же чувство, что и в ту минуту, когда впервые узнал обо всем этом от Ильи. Слово «дорого», мелькнувшее там, особенно не вязалось с представлениями о Вадиме. «Началось», – опять подумал он.

«Это похоже на автомобильную катастрофу, – писал, в частности, Вадим, – машина потеряла управление, ее крутит, тащит, переворачивает, мнет бока, и ты ничего не можешь сделать – только быть внутри нее, но когда она остановится, все станет уже по-другому...»

«О, блин!» – проговорил Тимофей, прочитав написанное, потер лицо ладонью и тут же перечитал еще раз. «А зачем все это, я скажу тебе, хоть и боюсь, что ты будешь смеяться, – писал Вадим». «Что же здесь смешного?» – не успел подумать Тимофей, как тут же забился в приступе смеха. Если бы Вадим отправился в археологическую экспедицию в Монголию, полез бы на Эверест, уехал бы в Лхасу или в Гоа или стал бы инструктором по серфингу на Коста-Рике, Тимофей поразился бы не то чтобы меньше, но как-то иначе. То, что написал ему Вадим и что он только что прочитал, было так просто, так обыкновенно, что казалось верхом настоящего абсурда, самим смыслом жизни и, может быть, поэтому неправдоподобным.

Восторг и изумление овладели им. И даже ревность к тому, что не он первый проделал что-то похожее, не могла затмить чувство благодарности к Вадиму. Но истеричный и глупый смех налетал на него припадками, как будто в рот ему попала не смешинка, а целый выводок смешинок.

Чтобы его унять, Тимофей натянул на голову противогаз. Поначалу все казалось обычным: вялая отвисшая резина липла к скулам и кисло била в нос, как бы противореча всем обворожительным запахам мира, потом лоб его вдруг покрылся испариной, еще через несколько минут кислый запах сделался неощутимым, и запахло маем или январем, мелким колючим снегом, изолентой клюшки, брошенной на лед хоккейной коробки, как обрывок гипотенузы, соленой кровью из разбитого носа...

И тут же словно бы воочию он увидел, как вянет золотое солнце над Азовским морем и тысячи розовых птиц, клубящихся в своем клокочущем гомоне.

«Работает!» – забилась ликующая мысль. Сам себя он уподобил человеку, который так привык к головной боли, что когда она прошла, не сразу осознал, что боли больше нет. Он мог бы смотреть и еще, но дальнейшее уже могло сойти за банальное подглядывание.

Давно забытое и все нарастающее чувство свободы было такой силы, что умерить его сделалось необходимостью. Как был, в противогазе, Тимофей вышел из квартиры, захлопнул за собой дверь и отправился на улицу.

Только сейчас он обратил внимание, что теперь противогаз был ему по размеру и не болтался, как в детстве, на голове, а плотно ее облегал. Некоторые прохожие испуганно шарахались, были и такие, которые загодя переходили на другую сторону улицы. Но больше все-таки было таких, которые взирали на него абсолютно бесстрастно, как будто противогаз был не противогаз, а всего лишь буденновка от кутюр. Теперь скопление белых пластмассовых стульев под ярко-броскими тентами, напоминающими бродячий цирк, называлось «Четвертый Рим». Дойдя до кафе, он свалился на пластмассовый стул, освободил голову от противогаза и выжидательно посмотрел на официантку в лавре кудрей.

– Это не вы у нас день пограничника отмечали?

– Это недоразумение, – отчетливо проговорил Тимофей, но услышал, как за его спиной юноша, ответственный за краны с «Сибирской короной» и «Туборгом», прошептал официантке: «Да он это, он». Тимофей пил пиво, разглядывал посетителей и невольно думал, что если существует связь между «архаическим» довольством посетителей кафе и его названием, то не стоит ломать голову над национальной идеей.