Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

отец был настроен более благодушно. Было гораздо хуже, когда он выказывал интерес к их благополучию. Он интересовался не столько детьми, сколько какой-нибудь воспитательной или гигиенической теорией. Встретив какого-нибудь знаменитого доктора или прочтя новейшую книгу о методах воспитания, мистер Куорлз решал, что необходимо принять решительные меры, иначе его сыновья вырастут идиотами, калеками или слабоумными, тела их будут отравлены дурной пищей и искалечены каким-нибудь вредным спортом. После этого мальчиков несколько недель пичкали сырой морковью или переваренной говядиной (в зависимости от того, с каким доктором встретился мистер Куорлз); заставляли делать гимнастику или обучали народным танцам и пластике; заставляли учить наизусть стихи (если в данный момент особое значение придавалось памяти) или (если придавалось значение способности к логическому мышлению) отправляться в сад, втыкать на площадках палочки и посредством измерения тени в разные часы дня самостоятельно открывать основные положения тригонометрии. Пока увлечение не проходило, жизнь обоих мальчиков была невыносимой. А если миссис Куорлз пыталась протестовать, Сидни приходил в бешенство и заявлял ей, что она эгоистичная и чересчур мягкосердечная мать, совершенно не считающаяся с благом своих детей. Миссис Куорлз не настаивала: она знала, что, если Сидни перечить, он станет еще более упорным, а если ему потакать, его энтузиазм скоро пройдет. И действительно, через две-три недели Сидни надоедали труды, не дававшие немедленного и очевидного результата. От его гигиены мальчики не стали заметно крупнее или сильнее; они не стали заметно способнее от его педагогики. Все, что можно было о них сказать, – это что от них нет покою ни днем ни ночью. «Более важные дела» все больше и больше поглощали его внимание, пока наконец, подобно Чеширскому коту, он не исчезал окончательно из мира классной комнаты и детской, переносясь в более возвышенные и спокойные сферы. И мальчики снова чувствовали себя спокойными и счастливыми.

Подойдя к двери, Филип услышал доносившиеся оттуда звуки и остановился, прислушиваясь. На его лице появилось выражение беспокойства, даже тревоги. Голос отца. А ему сказали, что отец один. Разговаривает сам с собой? Неужели он так плох? Филип собрался с духом, открыл дверь и немедленно успокоился: то, что он принял за помешательство, было всего лишь диктовкой для диктофона. Подложив под спину подушки, мистер Куорлз полусидел, полулежал на кровати. Его лицо и даже его лысина пылали и блестели, и его розовая шелковая пижама казалась продолжением этого лихорадочного румянца. Диктофон стоял на столике у постели; мистер Куорлз говорил в микрофон, которым оканчивалась гибкая приемная трубка.

– Истинное величие, – звучно говорил он, – обратно пропорционально немедленному успеху. Ах, вот и ты! – воскликнул он, оглядываясь на звук открывшейся двери. Он остановил механизм, повесил трубку и приветливо протянул руку. Самый обыкновенный жест. Но во всех его движениях была, как показалось Филипу, какая-то подчеркнутость, точно он находился на сцене. Его глаза лихорадочно блестели. – Как я рад, что ты приехал. Так рад, мой милый мальчик. – Он погладил руку Филипа; в его громком голосе послышалась дрожь.

Филип, не привыкший к такому бурному изъявлению чувств, смутился.

– Ну, как твое здоровье? – спросил он с деланной веселостью.

Мистер Куорлз покачал головой и молча сжал руку сына. Филип смутился еще больше, увидев, что на глазах у него выступили слезы. Как мог он ненавидеть его и сердиться на него!

– Ничего, это пройдет, – сказал он, стараясь подбодрить старика. – Тебе просто нужно немного отдохнуть.

Мистер Куорлз сжал его руку еще крепче.

– Не говори матери, – сказал он, – но я чувствую, что бли-изок конец.

– Какие глупости, папа. Ты не должен говорить так.

– Бли-изок, – повторил мистер Куорлз, упрямо качая головой, – очень близок. Поэтому я так рад твоему приезду. Я был бы так несчастен, если бы мне пришлось умирать, когда ты на другом конце света. Но когда ты здесь, я чувствую, что могу уйти, – его голос снова задрожал, – совсем спокойно. – Он снова сжал руку Филипа. В эту минуту он чувствовал себя преданным отцом, всегда жившим только для детей. Собственно говоря, таким он и бывал, время от времени. – Да, вполне спокойно. – Он вытащил платок, высморкал нос и в это время незаметно отер глаза.

– Но зачем тебе умирать?

– Нет, нет, – упорствовал Куорлз. – Я чувствую, что я умру. – Он действительно чувствовал это; он верил, что он умирает, потому что, по крайней мере, одна часть его души желала умереть. Осложнения последних недель сломили его; а будущее не обещало ничего хорошего. Безболезненно исчезнуть – это было бы лучшим разрешением всех трудностей. Он хотел, он верил; и, веря в приближение смерти, жалел самого себя как жертву и в то же время восхищался тем благородным смирением, с каким он покоряется своей участи.

– Но ты не умрешь, – повторил Филип, не зная, чем еще утешить его. Он был лишен дара экспромтом разрешать трудные эмоциональные задачи, с какими встречаешься в обыденной жизни. – Ты ведь… – Он готов был сказать: «Ты ведь ничем не болен», но вовремя сдержался, подумав, что этими словами он может обидеть отца.

– Не будем больше говорить об этом. – Мистер Куорлз говорил резко, выражение лица у него было недовольное. Филип вспомнил, что мать просила не противоречить ему. Он промолчал. – Бессмысленно спорить с Судьбой, – продолжал мистер Куорлз другим тоном. – С Судьбой, – повторил он со вздохом. – Тебе повезло, мой мальчик, ты нашел свое призвание с самого начала. Провиде́ние было благосклонно к тебе.

Филип кивнул. Он и сам так думал, и это внушало ему некоторые опасения. Он смутно верил в карающую Немезиду.

– Тогда как я… – Мистер Куорлз не кончил фразы, но поднял руку и снова безнадежно уронил ее на одеяло. – Всю свою жизнь я шел по неверному пути. Много лет прошло, пока я узнал свое истинное призвание. Занимаясь практическими делами, философ бесцельно расточает себя. Бесцельно и глупо. Как альбатрос у этого, как его там. Ты должен знать.

Филип пришел в недоумение.

– Ты говоришь про альбатроса в «Старом Мореходе»?

– Не-ет, не-ет, – раздраженно сказал мистер Куорлз. – У этого француза.

– Ах да, конечно. – Филип наконец понял. – «Le poète est semblable au prince des nuées»[70]. Ты хочешь сказать – Бодлер.

– Да, конечно, Бодлер.

Exilé sur le sol au milieu des