Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

Миссис Бидлэйк вздохнула.

– Ужасно, – как эхо повторила она, – ужасно, – и закрыла глаза, обдумывая создавшееся затруднительное положение. Обе женщины молчали. – Кстати, – сказала она, снова открывая глаза, – тебе следует обратить внимание на мисс Фулкс. Я не вполне уверена, что она всегда оказывает на мальчика хорошее влияние.

– Влияние? Мисс Фулкс? – От удивления Элинор широко раскрыла глаза. – Но она самая милая, самая добросовестная…

– Ах нет, не то! – поспешно сказала миссис Бидлэйк. – Я имею в виду ее влияние на его художественный вкус. Когда я пошла позавчера в детскую, я увидела, как она показывает Филу такие ужасно вульгарные картинки с изображением собаки.

– Бонзо? – спросила Элинор.

– Да, Бонзо. – Она произнесла это имя с некоторым отвращением. – Если ему нужны картинки из жизни животных, так ведь есть чудесные репродукции персидских миниатюр из Британского музея. Так легко испортить вкус ребенку… Элинор! Что с тобой, дорогая!

Элинор внезапно и неудержимо начала смеяться. Смеяться и плакать, неудержимо. С одним горем она способна справиться. Но горе в сочетании с Бонзо – это было невыносимо. Что-то оборвалось внутри ее, и ее рыдания смешались с неистовым, болезненным, истерическим смехом.

Миссис Бидлэйк беспомощно поглаживала ее по плечу.

– Дорогая! – повторяла она. – Элинор!

Пробужденный от беспокойной и полной кошмаров дремоты, Джон Бидлэйк свирепо закричал из библиотеки.

– Перестаньте кудахтать, – приказал сердито-жалобный голос, – ради Создателя!

Но Элинор не могла перестать.

– Гогочут, как гусыни, – ворчал про себя Джон Бидлэйк. – Над какой-нибудь идиотской шуткой. А тут человек болен…

* * *

– А теперь, ради бога, – грубо сказал Спэндрелл, – возьмите себя в руки.

Иллидж прижал платок к губам: он боялся, что его стошнит.

– Пожалуй, я прилягу на минутку, – прошептал он. Когда он попробовал идти, он почувствовал, что ноги у него не движутся. Он тащился к дивану, как паралитик.

– Вам необходим глоток спиртного, – сказал Спэндрелл. Он подошел к буфету. Там стояла бутылка бренди. Из кухни он принес стаканы. Он налил с четверть стакана бренди. – Вот. Пейте. – Иллидж взял стакан и сделал глоток. – Можно подумать, что мы плывем через Ла-Манш, – с угрюмой усмешкой сказал Спэндрелл, наливая себе бренди. – «Этюд в зеленых и рыжих тонах» – так озаглавил бы Уистлер ваш портрет. Яблочно-зеленый. Мшисто-зеленый.

Иллидж посмотрел на него, но сейчас же отвернулся, не в силах выдержать жесткий взгляд этих презрительных серых глаз. Никогда раньше не знал он такой ненависти, какую теперь испытывал к Спэндреллу.

– Не говоря уже о лягушачье-зеленом, тинисто-зеленом, мокротно-зеленом, – продолжал тот.

– Ах, заткнитесь! – воскликнул Иллидж голосом, в котором снова появилась звучность и который почти не дрожал. Насмешка Спэндрелла успокоила его нервы. Ненависть, подобно бренди, действует подбадривающе. Он еще глотнул жгучей жидкости. Наступило молчание.

– Когда вы оправитесь, – сказал Спэндрелл, ставя на стол пустой стакан, – приходите мне помочь. – Он встал и удалился за перегородку.

Тело Эверарда Уэбли лежало на том же месте, где упало, на боку, с распростертыми руками. Пропитанный хлороформом носовой платок покрывал лицо.

Спэндрелл наклонился и сбросил платок. Тело лежало разбитым виском к полу; сверху раны не было видно.

Засунув руки в карманы, Спэндрелл стоял и смотрел на труп.

«Пять минут назад, – говорил он себе, облекая свои мысли в слова, чтобы с большей полнотой уяснить их значение, – пять минут назад он был живым, у него была душа. Живым, – повторил он, и, нетвердо балансируя на одной ноге, другой ногой он прикоснулся к мертвой щеке, отогнул носком ухо и снова отпустил его. – Душа». И на одну секунду он перенес центр своей тяжести на ногу, стоявшую на том, что некогда было лицом Эверарда Уэбли. Он снял ногу; отпечаток остался пыльно-серый на белой коже. «Попирать лицо мертвеца», – сказал он себе. Зачем он это сделал? «Попирать». Он снова поднял ногу и надавил каблуком на глазное яблоко, тихонько, осторожно, точно производя опыт поругания. «Как виноград, – подумал он. – Выдавить вино из виноградин». В его власти было раздавить этот глаз, превратить его в бесформенную мякоть. Но довольно. Говоря символически, он уже выжал весь ужас из своего убийства: он вытек из-под его попирающей ноги. Ужас? Но все это дело было не столько ужасным, сколько бессмысленным и отвратительным. Подсунув носок башмака под подбородок, он повернул голову; теперь лицо с полузакрытыми глазами и открытым ртом смотрело в потолок. Над левым глазом и сбоку от него был огромный красный кровоподтек. На левой щеке виднелась струйка крови, уже высохшей, а на полу, там, где раньше был его лоб, – маленькая лужица, даже не лужица, просто пятно.

– Удивительно мало крови, – сказал Спэндрелл вслух.

При звуке его спокойного голоса Иллидж судорожно вздрогнул.

Спэндрелл вытащил свою ногу из-под подбородка трупа. Голова с легким стуком снова перевернулась набок.

– Полное оправдание булавы епископа Одо, – бесстрастно продолжал он. То, что именно в эту минуту он вспомнил комическую позу этого добросовестного священнослужителя, изображенного на «гобелене Байё», тоже относилось к ужасу всего происшедшего. Легкомыслие человеческого ума! Способность перескакивать с одного на другое! Зло может быть не лишенным известного достоинства. Но бессмыслица…

Иллидж слышал, как он прошел на кухню. Оттуда донесся звук наливаемой воды, все более высокий по мере того, как наполнялось ведро. Кран завернули; послышались шаги; ведро было поставлено на пол с металлическим звоном.

– К счастью, – продолжал Спэндрелл, развивая свое последнее замечание. – Иначе не знаю, как бы мы со всем этим справились.

Иллидж с напряженным вниманием прислушивался к звукам, доносившимся из-за перегородки. Вялый и мясистый стук: очевидно, подняли и уронили руку. Шуршание скользящего по полу мягкого и тяжелого предмета. Потом плеск воды и такой домашний, скребущий звук: моют пол. И от этих звуков, несравненно более ужасных и многозначительных, чем все грубые и спокойно-циничные слова Спэндрелла, им с новой силой овладела та же дурнота и то же сердцебиение, которые он испытывал, когда мертвец лежал, вздрагивая, у его ног. Он вспоминал, он снова переживал мгновения напряженного и болезненного ожидания, предшествовавшие страшному событию. Шум машины, въезжавшей задним ходом в тупик, шарканье шагов по ступенькам крыльца, потом стук в дверь, а потом долгая, долгая тишина, наполненная биением сердца и