Земля имеет форму чемодана - Владимир Орлов

А на следующий день гражданка Мезенцева родила.

Финансовые дела ТВ с Центром Исследований были, видимо, улажены, и с утра камеры первых каналов познакомили зрителей с благополучием палаты дорогой им теперь Баборыбы. Дорогой или даже любимой, потому как у нас чрезвыйно любили создавать новые виды растений, новые породы животных и особенно породу нового человека, на это ушло чуть ли не столетие. Больницу Мезенцевой не назвали, сообщили только «где-то в Москве», и сейчас же в компаниях зевак и ротозеев нашлись доброхоты, пожелавшие на своих иномарках стать скороходами и сновать от одного родильного дома к другому, в надежде вычислить, куда положена Баборыба.

А вот Звонкова и Куропёлкин затаились в известной нам усальбе. Телевизор включать себе запретили, попросили Дуняшу, отправленную в соседнюю комнату глядеть и, в случае чего, сообщать о событиях. Куропёлкин хорохорился, а Звонкова прижималась к нему в страхе, что Куропёлкина удивляло, но спрашивать, в чём её страхи, он не считал нужным. Лишь выстраивал предположения.

Первое сообщение наблюдательницы Дуняши было такое:

— Началось!

И ещё четыре часа нервных ожиданий. Не в дурдом ли им поехать сдаваться? Неужели роды бывшей синхронистки должны были в их жизни что-то изменить?

И не ели, и даже не пили. Лишь иногда Куропёлкин приголубливал рюмку с малой дозой коньяка. Выходило, без всякого удовольствия. И боялся нового поворота событий. Чувствовал себя виноватым перед любимой им женщиной.

Дверь в гостиную приоткрылась, и Дуняша вскрикнула:

— Кесарево сечение!

Свет в гостиной не включили. Камин не зажигали. Сидели. Будто ждали бомбёжки. Долго сидели.

А теперь Дуняша уже не закричала, а завопила:

— Ой! Ой! Ой!

Куропёлкин бросился к Дуняше, не случилось ли что с ней.

— Четыре с половиной килограмма! — пыталась отдышаться Дуняша.

— Мальчик или девочка? — спросил Куропёлкин.

— Четыре с половиной килограмма чёрной икры!

Куропёлкин постоял у телевизора, ему стало нехорошо, он вернулся к жене, доложил ей о произошедшем, хотел было сострить: «Не пахнет ли эта икра гуталином?», но сразу же понял, что делать этого нельзя.

— А мне её жалко, — сказала Звонкова.

— И мне, — вздохнул Куропёлкин.