По любви (сборник) - Эдуард Поляков

Строили Москву. Где я только не работал. После окончания профтехучилища, отслужив в армии, пошёл монтажником башенных кранов в домостроительный комбинат. Затем был сварщиком. А когда познакомился с Чувашом, наша строительная бригада ютилась в бытовке у Ваганьковского кладбища.

Помимо основной работы – мелкого ремонта оград и перил, укрепления старых стен и прочей жэкэхашной нуды, подхалтуривали на могилках, беря у частников кое-какие заказы.

Чуваш по имени Василий работал у нас в бригаде подсобником, бегал за водкой и закуской. А мы с Кузьмой и Леонидом кудесничали «на грядках». Платили нам наличными сразу по окончании халтуры. Мы платили «налог» местным бандитам, и те оставляли нас в покое. Чуваш нажарит картошки на самодельной электрической плитке. Зимой топит печь-буржуйку, чтобы было уютно после окончания трудного рабочего дня. Переодевались и радовались, что у Чуваша всё ладно, всё по теме.

В этом году лето было жаркое. После дождливого мая в июне Москву засыпало щекочущим носы тополиным пухом, и стало трудно с водкой. Зато появился американский спирт «Рояль». Вырви глаз. И Чуваш стал его разводить по технологии. В спирт лил воду. Пятьдесят на пятьдесят. И ждал, когда пройдут в бутылке химические заверти и можно будет предлагать мужикам.

Тёплое пойло разрывали после очередной халтуры за маленьким фанерным столиком перед вагончиком, чтобы и дальше пёрло, чтоб не на одну зарплату жить.

– Скажи, Фатим, – обращался ко мне Василий, когда богатырь Кузьма уже хрустел головкой зелёного лучка с ближайшего рынка, которым торговали с прилавков местные «колхозники» армяне, а тощий Леонид садил сигаретой, – а почему меня бабы не любят?

Закусывали третий стопарь жгучки. Чуваш пьянел быстро. С его небольшим росточком и щуплостью много не надо было. Поэтому расходиться ему не давали. Наливали меньше всех. Он сначала обижался. А потом, когда несколько раз просыпался в неизвестных местах, обобранный до нитки и без документов, понял, что коллеги желают ему добра. И не возникал больше.

– Маленький, да? Худой, да? Злой я разве?

Я утешал Чуваша. Говорил, что просто не встретилась ему ещё его любовь. Что придёт время и всё у него будет. И баба. И семья. И дети. И свой дом. Врал ему. Но врал уверенно. Потому что сам был дурак, сам верил, что каждый должен быть счастлив по-человечески.

По-человечески в реальности была у самого жена не подарок. Да сынок давал прикурить в свои восемнадцать. Пьянствовал с дружками. Надо было откупать от армии. Жена даже в ноги мне падала. Дать денег. Отмазали. С шизофренией. И кучей денег врачам и военкому.

Леонид докурил. Встал со своего места. Взял пластиковый дипломат.

– Я, ребята, кажись, напился. Пойду. В электричке ещё два часа трястись.

Леонид, закурив, ушёл, а Василий в который уж раз начал вспоминать свою Олёну из Полтавы:

– Эх, моя любовь тама-та осталась. На Украине. Рядом с частью, где служил. На краю села жила. Грудь – шо две планеты. Как прижмёт на сеновале – того гляди задохнёшься меж ими. Я ей сено косил. Она со мной в игрушки играла. Я ей воды наношу – она со мной опять шалить. Потом меня арестовали. Я с командиром из-за гуся поругался. Играли взводом в футбол с местными после сбора урожая. Мы канистру бензина поставили. А они притащили живого гуся. Я на воротах стоял. По пенальти мы выиграли. Они нам гуся отдали. Мы на радостях бензином их педики заправили. Забили гуся. Стали на костре печь. Кто-то горилки притащил. И тут командир. Гуся вернуть. Горилку выбросить. Меня, как взводного, на кичу. На кичу! Олёна плачет. С меня ремень снимают и полотенце через шею вешают. Семь суток ареста. А на киче ещё подрался с одним припадочным из-за места. Отправили на гарнизонную кичу ещё на три месяца. Потом в другую часть. Не видать мне было Олёны…