По любви (сборник) - Эдуард Поляков

– Идуть! Идуть! – Деревенский дурачок, двадцатилетний Егорка, выскочил на мороз и прыгал без шапки на улице в драном овчинном тулупчике и валенках. Старуха Петровна, мать его, лежала в избе с жарко натопленной печкой и мучилась зубной болью, а то бы удержала, заняла чем-нибудь глупенького.

Со стороны Артюхина в деревню входили немцы. Пехота. Перевязанные от лютого московского холода чем попало. Кто в немецкой форме. Кто в русских шинелях. Шли угрюмые. Злые.

Поравнявшись с Егоркой, их старший стянул с лица шарф и, дыша паром, спросил с акцентом:

– Пусто? Русский золдат есть?

Егорушка лыбился и кланялся, предлагая шагать им дальше.

– Идите! Идите! Гы! Гы! Прямо – туда! Прямо – туда!

И показывал в сторону колхозного амбара, возвышающегося на пригорке посреди деревни. Немец оттолкнул его в сторону. Махнул своим. Пошли дальше. Надо было размещаться по избам. Мороз лютовал за тридцать.

Марья сидела в избе и услышала на улице незнакомую речь. Голоса раздались прямо под окнами. Значит, прошли уже через калитку. Идут в избу.

В люльке заплакал трёхмесячный Борис. Восьмилетний Валька прижался к матери, сидящей на скамейке возле младенца, и ждал, что же теперь будет. С клубами пара немцы вошли в избу. Сели за стол. Отогреваться.

– Матка, давай кушать! Кушать давай!

Она вытащила из русской печи картошку в чугунке. Двинула им под нос плошку с квашеной капустой.

– Хлеба нет.

Немцы переглянулись. Сняли с рук обмотки. Стали жрать.

Марья ушла в комнату к кричащему Борису. Сунула ему бутылочку с козьим молоком. Затих.

Один из немцев вскочил. Подошел к люльке. Глядел на бутылку. Потом на Марью.

– Млеко? Где? Дафай! Дафай! Му-у-у! Где?

– Нету му… Нету! Козье молоко… Кума дала… Дитя кормить… Нет у меня…

Немец прислушивался. Разумел. Похоже, дошло до него, что коровы у Марьи нет. А молоко от козы соседской. Пошел дальше лупить картошку. В это время вошёл третий. Двое вскочили, вытянув руки по швам. О чём-то говорили. Затем все трое ушли из избы, выхолодив её своим шастаньем.

Возле колхозного амбара стоял Колодкин и, показывая на засов, махал руками. Мол, знаю, у кого ключи. Могу показать. Дали двух солдат. Пошёл с ними к Дарье Нуждиной в избу. Она была старостой. Дарья стояла на крыльце, когда они подошли. Колодкин щерился своей рябой улыбкой, трусливо поглядывая из-за немецких спин.

– Русский баба, дафай ключи. Двери открывать! Бистро!

Дарья посмотрела на Колодкина. Пошла на него.

– Ну что, сука, продался? Всё рассказал? У, гадина!

Она замахнулась, чтобы ударить его в морду, но немцы остановили. Схватили её за руки. Но она успела плюнуть ему в лицо. Колодкин, утираясь рукавом, отступил.

– Чего ты, дура? Советской власти конец! Хана колхозу! Теперь свободно заживём! При немцах сыты будем! Ключи у неё в сенях висят. Я покажу.

Дарью отпустили. Она так и осталась стоять у крыльца, пока немцы с Колодкиным шуровали у неё в избе. Плакала. От бессилья. И предательства.

Колодкин вышел довольный, позвякивая связкой ключей, потрусил к амбару, где хранились зерно и колхозный инвентарь. Поскорее вскрывать да растаскивать.

Штаб немцы устроили в центральной избе, у Широковых. Она была просторной и тёплой. Бабку с дедом выгнали, отправили жить в сарай. Старший немец, обер-лейтенант, передал приказ размещаться по избам и позвать к нему старосту деревни.

Через некоторое время Дарья стояла перед ним без платка, опустив руки. Прямо смотрела ему в глаза.

– Я буду говорить с тобой по-русски. Я хорошо говорю на твоём языке. Ты должна меня понимать. Ты будешь меня понимать?