Тихие дни в Перемешках - Эрленд Лу

Тут нет какой-нибудь короткой дороги? Или, может, сядем на автобус?

Немецкий, немецкий, немецкий, немецкий, не­мецкий, немецкий, немецкий, немецкий, немецкий, немецкий.

Слушай, это звучит как-то тоскливо. Выше го­лову, Бадерманн!

Немецкий, немецкий, немецкий.

Так ты все о войне? А мне казалось, мы остави­ли ее в покое. Это у тебя репертуар такой бедный? Или ты просто любишь рассуждать о войне, хо­тя именно вы — такой вот деликатный момент — вышли из нее с чувством вины и позором.

Немецкий, немецкий.

Хорошо, если хочешь, поговорим о позоре.

Немецкий, немецкий, немецкий.

Нет, Бадер, это бессмыслица. Мы все равно ни­когда не договоримся. Давай-ка ты закроешь рот, и мы будем идти и молча думать каждый о своем.

Немецкий.

Отлично. Я, например, люблю думать о театре. И немного о Найджеле.

Найджела?

Да, Найджела.

Найджела! Да, да!!!

А то.

Немецкий, немецкий, немецкий!

Спокойно, парень! Не будь вульгарным. Найджела привлекает своими крупными формами, это правда, но за этим фасадом трепыхается одинокое раненое сердце, зажатое в тиски кознями старого жида, ой, сейчас же забудь, что я сказал «жида», мне не следовало так говорить, это к делу не отно­сится, а в этих широтах звучит совсем ужасно, сде­лай вид, что ты ничего не слышал. Но суть дела не меняется: Найджела утешает всех нас своей пи­щей, но кто утешит ее? Что? Ну что? Кто утешит Найджелу, Бадер?

Немецкий, немецкий, немецкий.

Ты не ответил на мой вопрос.

Немецкий, немецкий?

Можно ли тебе взять меня за руку? И не на­дейся!

Как вы с Бадером погуляли?

Неплохо.

Ты не хочешь говорить об этом?

Говорить особо не о чем. Мы поднялись в ка­бинке. И спустились пешком.

Вы разговаривали?

Он говорил, мне показалось, о войне. А я ста­рался поддержать разговор насколько мог.

Вы смеялись?

Нет, такого я не помню.

Жалко.

Но он купил мне мороженое.

Правда?

Большое такое мороженое.

Здорово.

Под конец мы даже сдружились. Оказалось, у нас есть общие интересы.

Какие?

Я не совсем уверен. По-моему, еда и готовка. Хотя это может оказаться чем-нибудь другим.

Чем?

Я бы не хотел говорить.

Не хотел говорить?

Нет.

Нина!

Да? Что случилось?

У меня заработал рептильный мозг.

Что?

Рептильный мозг.

Да?

Это было очень странно и казалось немного нереальным, но в то же время очень реальным, понимаешь, да? Почти как театр.

Угу.

Хочешь, расскажу подробнее?

Пожалуй.

Я сидел и думал о театре, как обычно, и да­же собирался записать что-то, достойное запи­сывания, когда уловил краем глаза некое дви­жение.

У-у.

И мозг в ту же секунду приказал выбросить в кровь какое-то сигнальное вещество, не знаю точ­но, как оно называлось, мне известны лишь адре­налин, серотонин или допамин, возможно, это од­но из них и было. Я вдруг почувствовал в спине и во лбу какое-то молниеносное возбуждение, теп­лый импульс, мускулы напряглись, и я понял, что еще секунда — и я взмахну рукой, левой, кажется, и впаду в панику.

Господи!

Знаешь, что это было? Что я видел?

Нет.

Это был тот ярлычок от чайного пакетика, там где надпись «Липтон», хотя в данном случае это был «Teekanne Liebesfrucht».

Ого.

Бумажный хвостик дергался туда-сюда вдоль стенки чашки, и мой рептильный мозг, видимо, принял его за ядовитого паука и приготовился убить. Это был вопрос жизни и смерти, пони­маешь?

Еще бы.

Решалось, кто кого — я его или он меня.

Как драматично.

Скажи, а? Театр в своем почти идеальном ви­де. Нина, мне нужно время, чтобы пережить это происшествие. Я пойду прогуляюсь, ладно?

Конечно.

Я хочу этажерку для цветов.

Да?

С большим папоротником сверху.

Твой день рождения только что прошел.

Я все-таки решил сказать, чтобы ты в следую­щий раз знала, что мне дарить.

Хорошо.

Этажерка должна быть примерно вот такой вы­соты, и папоротник тоже приличного размера.

Поняла.

Я поставлю ее дома, справа от письменного стола. У окна.

С чего вдруг ты стал думать об этом?

Не знаю.

Перестань говорить «не знаю».

А если я не знаю?

Знаешь отлично, это просто способ оборвать разговор и снова уйти в себя.

Понял.

Так почему ты стал думать об этажерке?

Я видел сотни фотографий людей театра на фоне этажерки. Актеров, режиссеров, драматургов. У каждого из них есть этажерка. Даже у Дарвина была.

Дарвина?

Да.

Разве он увлекался театром?

Это как посмотреть. Теория эволюции — неко­торым образом тоже театр.

А некоторым образом — ничуть нет.

Ну, это зависит от широты мышления.

Ты серьезно думаешь, что этажерка, папорот­ник и театральное устройство мышления как-то связаны?

Одно предполагает другое.

То есть папоротник с этажеркой не существу­ют без театрального мышления?

И наоборот.

Наоборот тоже?

Так оно устроено. Вдруг взаимосвязь этого стала мне совершенно очевидна. Представляешь, раньше я ее не видел! Идиот.

Но это весьма радикальная мысль.

Возможно.

Ты радикал?

Возможно и это, но ждать до следующего дня рождения я не могу.

Не можешь?

Каждую минуту в моей голове гибнут впустую мысли, пригодные для пьесы.

С этим ты вряд ли можешь жить.

Не могу. Я рад, что ты меня понимаешь. Ты не будешь против, если я куплю этажерку и папорот­ник из своих денег?

Да нет.

Думаешь, это можно найти в Перемешках?