В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

Это было дня через три-четыре после письма – а впрочем, он потерял счет дням и часам. Была глубокая ночь. Весь дом спал. Не спал он да мать, тревожно прислушивавшаяся к неровным шагам сына.

Болотин остановился у стола и тупым, без выражения, взглядом уставился в темное окно. Как чьи-то черные руки, тянулись к нему голые ветви и тихо стучали и терлись по стеклу.

– Да… Нужно заснуть, забыться… Забыться, – деловым тоном проговорил он. Он уселся и отворил ящик стола, где у него была своя аптечка.

– Опиум… Опиум – да где же он? – говорил он все так же серьезно и деловито. – А, вот.

В глубине ящика тускло блестел револьвер. С какой-то затаенной, несознаваемой мыслью Болотин вынул его и положил на стол. Не меряя, вылил в стакан опиуму, разбавил водой и выпил.

«Теперь засну», – подумал он и с облегчением улегся на кровать. Но сон не приходил. Пришли мысли ясные, даже слишком ясные. Он не мыслил, он видел. Увидел опять себя едущим домой, увидел университет, беспорядки, потом вечеринку какую-то, где он спорил и горячился, – и вскочил с кровати.

– Нет, то не я, то другой… – не то думал, не то говорил он, ходя крупными и твердыми шагами по комнате. В глазах у него появился страшный блеск; руки дрожали. «Да, это странно. Ну а кто я?» Но мысли путались, приходили совсем ненужные. Выскочил откуда-то мужик с калачом, громадным, неизмеримо громадным калачом. Потом опять бледный профиль и взгляд Евгении Дмитриевны. Гроб колышется, колышется… и взгляд тяжелый, упорный.

Он проходил мимо зеркала и остановился. Зеркало отразило бледное лицо с кривой, жалкой усмешкой.

«Это мой нос, губы… Мои… странно».

Он опять зашагал, но остановился на минуту посреди комнаты, медленно подошел к столу и сел, опустивши голову.

Потом поднял ее и с слабой, нерешительной усмешкой протянул руки к револьверу. С той же нерешительной усмешкой приложил его к виску и поднял курок.

…Зеленые ветви за окном, запах варенья… Остановись!..

Раздался выстрел и гулко прокатился по спящему дому.

– Господи, что это? Господи! – закричала вбежавшая мать и бессильно опустилась на труп, пачкая в крови рукава белой кофты.

За нею в дверях стоял отец, растерянный, с трясущейся нижней губой.

Смерть Болотина возбудила много толков. Обыватели, поумнее толковали об умственных эпидемиях и нашем нервном веке; поглупее – разводили руками и молчали. Впрочем, кто был умнее, трудно сказать.

Евгения Дмитриевна была на похоронах, много плакала, а через полтора месяца уехала в Петербург. Юрий Дмитриевич сильно огорчился, услыхав о смерти Болотина. «Какая неприятная вещь! – подумал он. – Все объяснилось, сестра его любит, а он… дуэли, что ль струсил? так ведь никто его и не заставлял. Э, да сам черт не разберет этих юродивых!»

Торобьев не поверил чистоте намерений Болотина, но на похоронах все-таки присутствовал. Придя оттуда домой, долго писал что-то в тетрадке и, окончивши, имел чрезвычайно довольный вид.

<1895>

Чудак

Хотя это и невероятно, но и в наш век существуют чудаки. По крайней мере, я одного знаю. Это такой комик, что в любом цирке мог бы составить полный сбор. Недавно он получил приглашение к Саломонскому, но чудак оскорбился.

– Я не шут гороховый, а идеалист, – заплакал он.

– Так что ж из этого? – изумился я. – Все шуты идеалисты. Возьми у Шекспира – или теперь Дурова.

Но так и не убедил его. Он был дубоват: совершенно не понимал шутки и всякое лыко ставил в строку. Раз я взял у него денег взаймы – конечно, шутя, ибо какие же счеты между друзьями, но он чуть драться не полез, требуя расплаты. Только тогда успокоился, когда я ему сказал, что мои деньги на почте пропали.

Но что за потеха была, когда мой друг влюбился. Северное сияние, солнечное сияние, электрические фонари – все это пустяки в сравнении с сиянием его лица. Два таких чудака – и Орлу не надо электричества.

– Она ангел! – заявил мой друг, собираясь, по-видимому, выжать из меня масло своими объятиями.

– Кто тебе сказал?

– У нее на лице написано.

– А ты сотри надпись.

– ?

– Милый друг! – стал поучать я, – есть две надписи, которым не следует доверять…

– Знаю, ты говорил, – перебил друг, – на векселе!

– И на женском лице. Ну а как же… стереть-то?

Я объяснил чудаку, как добиться истины. Наблюдать и испытывать.

Прошло времени ни много, ни мало, является друг.

– Ангел! я говорил тебе!

– Как узнал?

– Она сама сказала. Она сказала, что любит папашу, мамашу, дядей и тетей. Она любит котят и людей и боится тараканов. Она хочет приносить пользу и просит поучить ее. Она ненавидит кокетство, танцы, корсеты и хочет на курсы. Она не знает слово «любовь». Она…

– Мой друг, – начал поучать я, – есть два рода речей, которым нельзя доверять…

– Знаю. Юбилейные!

– И женские.

Через неделю чудак явился в нестерпимом сиянии и блеске.

– Испытал! – еще с порога закричал он и бросился целовать меня. – Ангел! Любит меня! Сама сказала…

– Опять!

– Клялась! – при этих словах мой друг поднял палец кверху с весьма торжественным видом и затем, опустив его, прибавил торжественным шепотом: – Любить вечно.

– Мой друг, нельзя…

– Знаю. Клятвам пьяниц…

– И женщин. Еще испытай.

Через неделю снова отворились мои двери, и вошел… нет, не вошел, а вступил чудак, медленный, серьезный и величественный. Молча, с достоинством неописанным, сел на стул и, устремивши на меня огненный взор, с расстановкой произнес:

– Она меня – поцеловала.

– Мой друг…

– Нет, врешь. Не нужно верить друзьям – она сама сказала. – И – ты коварный друг. Ты ее не любишь потому, что она отвергла твои ухаживания. Прощай, коварный друг!

И вышел.

Я, признаться, рассердился. Хотел перехватить деньжонок, а тут извольте. И нужно мне было поучать его! Вообще-то, правда вредна, а с друзьями, да еще влюбленными, это прямой путь к неприятностям. Пусть бы его тешился, – чем бы дитя ни тешилось, абы не плакало.

Времени прошло достаточно – друга все нет. Я уже и надежду потерял увидеть его. Только иду раз вечерком по Волховской – славный такой вечер был – глядь, навстречу чудак с своим «ангелом». Ангел (между нами, очень миленький, не чудаку чета) позевывает и рассеянно смотрит по сторонам; чудак что-то повествует и видимо блаженствует. Поравнялись. Чудак отвернулся, но она вскинула на меня любопытные глазки и что-то ему