В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

– не у вас, скотов, мудрствующих лукаво. Ах, эти слезинки… Сколько видел я женских слез. Проливали надо мной и слезы гнева, и жалости, и гражданской скорби; плакали обиженные мною, плакали обидевшие меня, и противны мне эти слезы. Ненависть в них была, злость, дьявол в них сидел. Ах, сколько чертей сидит в каждой женской слезе, если бы ты знал! А в этих – любовь в них была, Бог в них был.

– Бог? – протянул я.

– Ну да, Бог, – ты понимаешь меня. Вот только еще слезы матери были, пожалуй, такие – да я не понимал их тогда. Помню…

– Ну продолжай, продолжай, – перебил я. – Оставим слезы в стороне.

– Хорошо, – засмеялся Николай. – Правды ищет, а слезы в стороне хочет оставить! Ну да ладно. Впрочем, на минутку вернусь к ним. Видишь ли, на другой день, поутру, я со свойственной мне проницательностью догадался, что эти слезы были рассчитанным кокетством. Но потом мне стало совестно. И жалко мне стало Татьяну Николаевну, и хотел я бросить всю эту историю – потому, что же я, кроме слез, могу дать человеку? – но было поздно.

– Как всегда, – заметил я.

– Именно. Да нет, пожалуй, я и бросил бы, но Татьяна Николаевна стала кокетничать самым отчаянным образом. Я обозлился, забыл слезы, – ну и поехало. Через несколько дней, вечером, – в том же сквере я сделал ей форменную декларацию.

– Как я к вам отношусь? – спросила Татьяна Николаевна самым невинным тоном.

– Да никак.

– Т. е. это как, никак?

– Да так. Думаю, что вы хороший человек. Ну еще что ж?

– Ничего-с, – ответил я. Нужно тебе заметить, что во время объяснений я бываю круглее самого круглого дурака. С торжественной глупостью проводил я ее домой, бесконечно сухо простился – пришел в свою комнату свирепей молодого прокурора. Только что хотел закрыть дверь на крючок, слышу легкие шаги – Татьяны Николаевны. Красная почему-то, как кумач, и глаза блестят.

Я стою в сухо-выжидательной позе.

– Николай Николаевич, дайте, пожалуйста, спичек, мне нечем лампу зажечь.

– Извольте.

– Спокойной ночи, – протягивает мне руку.

Я джентльмен-джентльменом пожимаю горячие пальчики – и поспешно выдергиваю свою руку.

– Спокойной ночи, – еще раз повторяет она.

– Спокойной ночи.

Она поворачивается уходить, но на секунду останавливается, смотрит на меня – и смеется, дьявольски обидно смеется. Уходит.

Я скриплю зубами, моментально составляю тысячу мрачных планов, до самоубийства включительно, – но останавливаюсь на одном: буду ходить по комнате, буду топать ногами, пусть не спит, всю ночь буду ходить.

Хожу, топаю. Заглядываю в зеркало и вижу до ужаса мрачную физиономию, так что заинтересовываюсь и останавливаюсь. И можешь поверить, не только не засмеялся, но даже в лицо себе скрипнул зубами, сверкнул очами – и отправился снова в бесконечную прогулку.

Стук, стук.

«Стучи себе, не откликнусь».

Стук…

– Николай Николаевич, – шепот.

– Что прикажете? – отвечаю свирепым шипеньем.

– Возьмите записку, под дверью.

Беру записку, читаю: «Как вы глупы, Николай Николаевич. Отвечайте запиской, а то мама услышит».

О богиня, если бы ты могла воспеть мой гнев. Да куда там! – Хожу, топаю. Под дверью шуршит бумага и слышится шепот… «Возьмите». Презрительно смотрю на бумагу, но все же беру и читаю: «Милый мой, как ты не понял, что я люблю тебя и приходила поцеловать тебя».

Богиня, милая! Дурак! идиот! Дверь, да смотрел ли кто-нибудь на тебя таким глупым, таким любящим, таким смешным взглядом, как я. Прикладываю губы к замочной скважине и шепчу:

– Милая, голубочка, Танечка…

Но слышу ответное:

– Тс… Пишите.

От роду я не писал с такой быстротой. Даже задачи в гимназии не так быстро списывал. Часов до 4-х мы переписывались, пока маменька что-то не забурчала. Закончили переписку единогласным решением поцеловаться через дверь, для чего она стуком обозначала то место, к которому приложатся ее губки. И я, двадцатичетырехлетний балбес, самым серьезным образом приложился губами к грязной двери и насилу от нее оторвался. Ей-богу, эта дверь самая счастливая из всех дверей, поскольку я их знаю. Как ты думаешь? Да, была еще одна записочка, очень характерная. Постой, я тебе сейчас ее прочту…

Николай, порывшись, вытащил из кармана целую кипу каких-то клочков и, заметив мое тревожное движение, засмеялся.

– Не бойсь, не бойсь – всех читать не стану. Хотя следовало бы. Вот она.

Я прочел: «Милый, ведь ты знаешь, какая я гадкая, и я тебе не могу сейчас рассказать, мне очень тяжело это. Мы будем очень несчастны, потому что я недостойна тебя».

– И ты ответил?

– Ответил, конечно, что мне дела нет, какая она, что я люблю ее и что я недостоин ее, а не она.

– Одним словом, вполне оказался на высоте «молодого дурака, лишенного всех пяти чувств», – заметил я не без иронии. Любовь составляла постоянный предмет наших споров. Меня возмущал тот культ ее, которому с неистовством предавался мой друг. Если б он любил еще женщину как таковую, это я мог бы объяснить темпераментом, что ли, – но он всякую недурненькую мордочку окружал сверхъестественным ореолом и потом то бухался перед ней, как самоед перед своим фетишем, то, как тот же самоед, сек ее. Да и во всех смыслах он был самоедом.

– Ну что же дальше? – спросил я.

– По наклонной плоскости. Дня три пробавлялись сантиментами. Разговоры вели соответствующие случаю – т. е. совсем бессмысленные. Свое счастье я держал, как воду на блюдце, ежеминутно опасаясь расплескать его. Объяснений поэтому слов «я гадкая» – я не требовал и удовольствовался ее смутными намеками. Все-таки узнал довольно много. Узнал, что мать ее пьяница, еще институткой продала ее какому-то господину и что сейчас Татьяна Николаевна находится на содержании у «Алексея Егорыча», который на лето уехал не то на Кавказ, не то в Крым. Но от подробностей я уклонялся, прямо-таки боясь вопроса о будущем. Иногда он всплывал, помимо воли, но я торопился чем-нибудь замять его, и это мне удавалось. Татьяна Николаевна была так мила, небо над нами так безоблачно, и все в мире так хорошо и красиво, что всякая грустная мысль казалась святотатством на этом празднике жизни. И странно сказать – праздник этот кончился в тот момент, когда наконец Татьяна Николаевна отдалась мне. Не было счастья в этом сближении. Татьяна Николаевна плакала, отдаваясь, и целовала меня так, как будто прощается со мной навеки. Она притягивала руками мою голову к себе и полными слез глазами всматривалась в лицо, как будто старалась запомнить, врезать в свою память его черты. А я чувствовал в душе холод и, рассеянно отвечая на ее поцелуи, думал: «А Алексей