В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

– Она тебя простила. Ангел?! – сказал чудак тоном вопросительным, но в то же время и угрожающим.

– Ангел! – ответил я с энергией.

Лицо чудака просветлело; он пожал мои руки и шепнул на ухо:

– Как я скучал без тебя!..

После этого он подвел меня к ангелу, познакомил, и мы отправились дальше, оживленно беседуя. Вскоре чудак – для которого, как заметно, мы с ангелом составляли предмет гордости, – был под каким-то предлогом отослан, и мы остались вдвоем.

– А какой милый ваш друг, – сказала она дипломатически.

– О да, – ответил я так же дипломатически.

– Не правда ли? – обрадовалась она. – Он такой… добрый.

– Ужасно добрый!

– И… умный.

– О!

– Только немножко… странный. Вы не замечали?

– Как вам сказать?..

– И немножко… скучный?.. Всему верит.

– Неужели?

– Да, да. И все делает, что… попросишь… И никогда не… сердится. И всем доволен, что… ни скажешь.

– Это неприятно.

– Вы смеетесь? Нет, правда, – это иногда скучно. Я раз сказала, что он… глуп. И он – согласился! Представьте!

– Как же быть с этим?

– Уж и не знаю.

Но тут разговор зашел о другом… о чем – это для читателя едва ли будет интересно. А правда, какие у нее выразительные глазки, и голосок – прямо… ангельский.

На другой день, ранним утром, друг ворвался ко мне веселый, как зяблик. Ровно два часа я выслушивал хвалу «ей». Достоинств оказалось столько, что чудак, сперва считавший их по пальцам, перешел уже к коробке с папиросами. Больше всего нравилась ему ее откровенность.

– Представь – она сказала, что я глуп! – сиял он.

– Неужели?

– Да. А вчера сказала, что я скучен!

– Ну?

– То-то «ну». А ты не верил, что ангел. Эх ты, чудак! – и он покровительственно похлопал меня по плечу.

Но дня, кажется, через два прихожу домой и вижу чудака, бегающего с мрачным видом по комнате. Волосы всклокочены. Глаза дикие.

– Что с тобой? – воскликнул я.

– Эразм! (так зовут меня) – дай ножик.

– И вилку?

– Нет, вилки не надо. Я должен убить себя. Она сказала, что я надоел ей.

– Только-то? – стал утешать я (у меня доброе сердце, и я не помню зла). – Чудак – ведь это тоже откровенность.

– Но…

– Никакого «но». Ты не знаешь женщин. Это крайне странные существа… Впрочем, позволишь прочесть тебе лекцию?

– О да, пожалуйста… только ты не будешь шутить?

– Помилуй!.. так, мм. гг., что есть женщина?

– Знаю, знаю – сосуд скудельный!

– Не перебивай! – сказал я величественно. – Чтобы ответить на этот вопрос и не впасть в крайность, коими прославились как защитники, так и хулители женщин, мы, мм. гг., прибегнем к естественно-историческому методу. Все существующее произошло путем эволюции – одна женщина произошла путем фокуса.

– Это как же?

– А так: природа передернула карты, как это делает нижегородский шулер, вместо двойки подсовывая туза. Существо, именуемое теперь женщиной, было двойкой, т. е. чем-то слабеньким и пискливым. Мужчина, этакий молодец в сажень ростом, весьма презрительно посматривал на двойку, убирая за обе щеки кусок сырого мяса и беззаботно насвистывая, когда природа спросила у него:

– Что, брат, как?

– Да ничего, живу помаленьку.

– И не скучно?

– А отчего бы мне скучать?

– Значит, весело?

– А с чего я буду веселиться?

– Значит – блаженствуешь?

– Так точно.

Природа задумалась. Ни одно существо в мире не знает блаженства, а человек как будто исключение в этом правиле. Неладно дело. Случайно природа бросила взгляд на двойку – и обрадовалась: «попался, голубчик!» И вот…

Раз! два! три! – фокус совершился. Мужчина в ошалении смотрит на двойку, ставшую дамой, – и, бросив кусок недоеденного мяса, стремглав летит к Мюр-Мерилизу за парой готового платья и дорогой ищет другого мужчину, чтобы на всякий случай заехать ему в зубы.

А дама созерцает своими невинными глазками эту катавасию и, смутно понимая, в чем ее сила, отправляется туда же – в отдел ватных и хлопчатобумажных материй.

<1896>

На избитую тему

Был уже одиннадцатый час, и я собирался ложиться спать, когда пришел мой товарищ, Николай Николаевич Немоляев, студент 4-го курса. Вошел он торопливо и, не скидая пальто, обратился ко мне:

– Послушай, ты извини…

– Что за глупости. Я очень рад и спать совсем не хочу, – перебил я его. Мне и на самом деле спать не хотелось.

– Да нет, не то. А вот что я принес с собой…

И Немоляев вынул из кармана полбутылки водки и какой-то бумажный сверток. Поставивши водку на стол, он сдернул с себя пальто, бросил его на кровать, а галоши с места загнал в угол. Затем достал папиросу и, закуривая ее у лампы, произнес сквозь зубы нетерпеливое:

– Ну?

– Значит, того, опять?

– Да нет же! Разве не видишь, полбутылки. С этого пьян не будешь. А только мне нужно тебе много рассказать… ну и легче рассказывать, когда выпьешь. А ты вели-ка лучше дать посуду, – да нельзя ли, голубчик, самоварчик. Бегал сейчас часа два, промерз и устал, как собака.

А вечер действительно был пакостный. Из окна моей комнатки, выходившего в сад, видно было, как трепались освещенные лампой мокрые листья, и слышно было, как где-то повизгивал ветер. Распорядившись чем следует, я вернулся к Николаю. Он стоял у этажерки и перелистывал книжку.

– Ну?

– Сейчас дадут. Да ты что, Николаша, в растрепанных чувствах?

– Да так, пустяки. Ну что сочинение? взялся?

Мы поговорили о зачетном сочинении, которого ни тот ни другой еще не начинали. Перешли к лету и урокам. Я имел хороший урок в деревне, а ему пришлось проторчать лето в Москве с 15-рублевым урочишкой и бегать чуть ли не в Сокольники.

– Тоска, – жаловался Николай. – Товарищей никого. Днем еще в читальне, а вечером ложись да умирай. Таскался вечером по бульварам, а где музыка – тоже удовольствие. Размалеванные девицы, пошлость, – а увидать миленькое личико еще хуже. Грызет одиночество.

Мы уже выпили по рюмке и принялись за чай. Николай видимо успокоился, и я попросил его перейти к рассказу.

– Выпьем сперва. Ну вот, друже, какой казус со мной приключился: взвесь, обсуди и разреши. Все дело началось с этого шатанья. Гулял я и этот вечер по Пречистенскому, и было мне особенно скверно. Пречистенский бульвар чище остальных, публика порядочная, много хорошеньких. Т. е. не то чтобы хорошеньких – а так, чистеньких, девичьих лиц. Везде смеются, радуются, везде любовь, жизнь – и вечер такой хороший был – а я один, как пес. Тоска. Да и не тоска, а грусть, когда хочется любить, хочется