Дети нашей улицы - Нагиб Махфуз

Издалека они увидели, что к ним кто-то направляется, но разобрать было трудно. Человек медленно приближался, и они узнали гостя. Кадри непроизвольно приосанился, глаза его загорелись радостным блеском. Хумам, заметив улыбку брата, перевел взгляд на овец и предупредил:

— Скоро стемнеет.

— Да пусть хоть рассветет! — пренебрежительно бросил Кадри и, помахав рукой, сделал несколько шагов навстречу девушке. Она шла не спеша, устав от долгой дороги, сандалии увязали в песке, но взгляд ее сиял, а в притягательных зеленых глазах играла смелость. Девушка была закутана в покрывало, только голова и шея оставались открытыми. Ветер играл ее косой. Резкие черты лица Кадри смягчились, и он радостно воскликнул:

— Привет, Хинд!

Она ответила тонким голосом:

— Привет! — и обратилась к Хумаму: — Добрый вечер, брат!

— Добрый вечер, сестра! Как дела?

Кадри взял ее за руку и повлек за собой к Большой Скале в нескольких десятках метров от их стоянки. Молодые люди зашли за скалу и остановились с той ее стороны, которая была обращена к аль-Мукаттаму: здесь их никто не мог видеть. Кадри притянул Хинд к себе, обнял и поцеловал в губы. Поцелуй был таким долгим, что девушка забылась, но, опомнившись, высвободилась из его объятий. Она перевела дух, поправила сбившееся покрывало и улыбкой ответила на взгляд, который Кадри не отводил от нее. Однако улыбка ее тут же погасла, и она задумалась. Недовольно скривив губы, Хинд сказала:

— Я пришла после очередного скандала. Так жить невозможно!

Кадри нахмурился, стараясь понять, что она имеет в виду, и резко сказал:

— Не думай ни о чем! Мы — жертвы глупости. Мой добряк-отец — полный дурак. Да и твой грозный папаша тоже лишен рассудка. Оба хотят, чтобы мы унаследовали их ненависть. Какая глупость!.. Скажи мне, легко было прийти?

— День прошел как обычно, — вздохнула она. — Родители то и дело цапались. Отец пару раз влепил матери пощечину, она кричала, проклиная его, и в конце концов выместила свой гнев на кувшине, разбив его вдребезги. Сегодня она на этом остановилась. Обычно же хватает его за волосы и пытается врезать по лицу. Но если он пьян, держись от него подальше… Как часто у меня возникает желание сбежать! Как я тогда ненавижу эту жизнь! Облегчение приходит вместе со слезами. Глаза опухли до боли… Что было делать? Я подождала, пока отец оденется и уйдет, схватила покрывало, а тут мать преградила дорогу, как обычно запретила мне выходить, но я вырвалась.

Кадри взял ее ладони в свои и спросил:

— Она не догадывается, куда ты направилась?

— Не думаю. Да мне все равно. В любом случае отцу она пожаловаться не посмеет.

— Как думаешь, что он сделает, если узнает? — хмыкнул Кадри.

Она так же хмыкнула в ответ, но в голосе ее звучала растерянность:

— Хоть у него и крутой нрав, я его не боюсь. Скажу тебе, что я даже люблю его. А он любит меня такой наивной любовью, которая никак не соответствует его характеру одиночки. Он скрывает, что я самое ценное, что у него есть. Отсюда все мои беды.

Кадри присел на землю у скалы и пригласил ее сделать то же, похлопав по месту рядом с собой. Она опустилась, сбросив покрывало. Он склонился к ней и поцеловал в щеку.

— Похоже, характер моего родителя мягче, чем твоего. Но он теряет самообладание при малейшем упоминании о брате, не признает за ним ни одной хорошей черты.

Она рассмеялась в ответ, припомнив, как ее отец отзывается о дяде:

— Вот люди!.. То же и мой говорит о твоем.

Он с осуждением взглянул на нее. Она продолжала:

— Твой отец презирает моего за тяжелый характер, а мой никогда не признает добрый нрав твоего. Они так ни до чего не договорятся.

Кадри вскинул голову с вызовом:

— Мы же поступим так, как хотим!

Хинд посмотрела на него с сожалением:

— Мой отец всегда поступает, как ему вздумается.