7 способов соврать - Райли Редгейт

Порой мне кажется, что здесь нужно организовать отдельный клуб для всех меньшинств, поскольку по этническому составу Палома не намного разнообразнее майонеза. По приезде сюда я никак не мог оправиться от культурного шока, потому что в этом городе все люди одного и того же оттенка белого и принадлежат к одной и той же ветви методистской церкви.

Мэтт открывает заднюю дверцу, наполовину исчезает в машине и роется в хламе на заднем сиденье. Я вижу, как под его толстовкой с капюшоном ходуном ходят лопатки.

– Эй, ты сегодня торгуешь? – доносится до меня его приглушенный голос.

– Да, найди меня после занятий.

– Отлично. – Он надевает на плечи рюкзак и захлопывает дверцу. – Свидание назначено.

У меня в груди что-то замирает. С затаенным дыханием я наблюдаю, как Мэтт натягивает вязаную шапку. Глаза у него светло-карие и настороженные. Я недоумеваю: свидание?

И тут во мне просыпается влечение. Может, адреналин все еще бурлит в крови, так что кожа зудит, или от запаха холодного воздуха создалось ощущение, что в моей ладони чья-то рука. Зимой в восьмом классе я впервые держал за руку парня, и морозные послеобеденные часы часто навевают это воспоминание: неуверенное прикосновение теплых пальцев Калеба.

– Слушай, Мэтт, – говорю я, – давай, может, кофе как-нибудь выпьем? Или поужинаем? Или еще что?

Его лицо каменеет. Будь это монитор, на нем бы выскочила надпись: Ошибка 404. Сервер не может обработать ваш запрос.

– Я… что? – спрашивает он.

Лопухнулся. Беда. Скажи же что-нибудь, Лукас.

– Ничего, забей, – брякаю я. Самые неубедительные слова, которые я когда-либо произносил.

Мэтт, конечно, не дебил – сразу все просек. Смотрит на меня как на ядовитую змею, пытающуюся завязать дружескую беседу.

– Вроде полгода назад ты был натуралом?

На парковку обрушивается шквал ветра, затеребившего тяжелые кожаные шнурки моих топ-сайдеров «Сперри». И кто меня за язык тянул?

В Пиннакле, обители богатеньких либералов, до твоей сексуальной ориентации никому нет дела. Моя приятельница Алисия частенько целовалась на лестнице со своей подружкой, им обеим тогда было по тринадцать, и никто не обращал на них внимания. А вот в паломской школе совсем другой расклад. На тренировке по плаванию попробуй заикнись о том, что ты устал, в ответ тотчас услышишь: «Утри сопли, педик». После трудной контрольной народ скулит: «Это только для гомиков». А когда мои приятели хотят сделать комплимент друг другу, они произносят: «Ты не гомик». (Причем говорят это каждый раз, словно напоминая самим себе, что они «не гомики».) Я ни разу не видел, чтобы кого-то распяли за гомосексуализм, но это всего лишь в шаге от «утри сопли, педик». Поэтому я молчу.

Мне бы следовало сказать: «Я не гомик», притвориться, что я пошутил, но я не в силах выдавить это из себя. Слова горечью обжигают язык.

У Мэтта вид все еще испуганный.

– Мне казалось, ты сто лет встречался с той цыпочкой – Клэр, кажется?

– Встречался.

– И?

– И… что? – пожимаю я плечами.

– И каково это, если ты гей?

– Я не гей.

Мэтт озадачен:

– Ты же только что пригласил меня на свиданку, чел.

– Да, но я не гей. Просто…

Звенит предупредительный звонок, спасая меня от необходимости объяснять. Мэтт поправляет рюкзак на плечах.

– Ладно, дело твое, – говорит он, не дожидаясь ответа. – Значит, после школы? Травка? По рукам?

– Конечно, – подтверждаю я. – И… м-м… Мэтт!

– Что?

– Не говори никому, пожалуйста… ладно?

Он передергивает плечами:

– Да, конечно.

Он идет прочь. Я смущен, но, провожая его взглядом, вздыхаю с облегчением. Терпеть не могу беседы на тему «Кто такой пансексуал^[19]?». А то мне снова пришлось бы объяснять то, что я уже растолковывал сотни раз всем своим родным: дядям, тетям, кузинам и кузенам. И мне предстоит еще миллион раз это повторять, пока не помру, а меня уже тоска берет.

Если честно, лучше уж рассказывать про пансексуалов, чем спорить на тему «Так не бывает». Дядя Джереми до сих пор настаивает, что моя сексуальная ориентация – это выдумка. Приятно знать, что меня не существует.

Но в принципе в этом плане с семьей мне повезло: мои родители из тех христиан, которые не придерживаются строго предписаний «Левита»^[20]. Отец по-прежнему мечтает, чтобы я начал встречаться с девушкой, но, по крайней мере, он перестал об этом говорить.

Меня тревожит, что семя моей тайны может дать ростки в Паломе. Мне хочется выкопать его, засунуть глубоко в карман и больше никогда об этом не упоминать.

Убедившись, что на парковке безлюдно, я перекладываю полдюжины ящиков с пивом «Миллер» во внедорожник Дэна Силверстайна, забираю из багажника причитающиеся мне деньги и направляюсь к зданию школы. Быстро пересекаю газон, большим пальцем перебирая тонкие листики двадцаток. Обожаю их запах, текстуру. Поразительно, насколько приличную прибыль я получаю, хотя мои комиссионные невелики: всего пара долларов за упаковку пива. Спросом пользуется всегда одно и то же: пиво – по сути, сладкая вода – и марихуана, причем в таком количестве, что можно усыпить слона.

Труднее всего оказалось наладить сам бизнес. Для торговли спиртным мне понадобилось фальшивое удостоверение личности, которое я, воспользовавшись старыми связями, выписал из Нью-Йорка, так как в Паломе за фальшивые документы, причем не очень качественные, берут слишком дорого. Теперь у меня в кармане волшебный кусочек пластика, согласно которому моя тайная личность – местный супергерой Андерсон Льюитт, двадцатидвухлетний вермонтец, всегда покупающий товар оптом.

С марихуаной мне подфартило. Парень, снабжавший травкой нашу школу, уехал через полгода после того, как я пошел в девятый класс, и я занял его место. Мой поставщик – тридцатишестилетний мужик, страдающий нездоровой тучностью. Его зовут Фил, но ему милее имечко Тизи. Почему? Мне он этого так и не объяснил.

Звенит звонок.

– Черт, – бормочу я, убирая бумажник поглубже в карман.

Последние метры до здания школы я преодолеваю бегом, плечом распахиваю дверь и пулей залетаю в кабинет испанского языка. Сеньор Мунис-Алонсо награждает меня ястребиным взором. Я глуповато улыбаюсь в ответ, спешу к своей парте.