Серная кислота - Амели Нотомб

Она дождалась, пока все заснут глубоким сном, вышла из барака и столкнулась нос к носу с надзирательницей Зденой, которая подкарауливала ее.

– Идем ко мне в комнату?

– Остаемся здесь, – ответила Панноника.

– Как в прошлый раз? Это неудобно.

Здена явно замыслила вариант, который никак Паннонику не устраивал. Она решила перехватить инициативу:

– Я хочу с вами поговорить. Кажется, между нами возникло недоразумение.

– Точно. Я желаю тебе только добра, а ты ведешь себя так, будто не понимаешь.

– Это еще одно недоразумение, надзиратель Здена.

– Люблю, когда ты называешь меня по имени, хотя предпочла бы без чинов. Мне нравится, когда ты произносишь мое имя.

Панноника пообещала себе отныне этого избегать.

Надзирательница шагнула к ней. Паннонику бросило в дрожь от ужаса, и она быстро заговорила:

– Недоразумение состоит в том, что вы ошибаетесь насчет моего презрения к вам.

– Так ты меня не презираешь?

– Вы ошибаетесь насчет причин моего презрения.

– Да какая мне разница?

– Я презираю вас за то, – продолжала Панноника, обмирая от страха, – что вы пускаете в ход власть, насилие, принуждение, шантаж. А вовсе не за природу вашего желания.

– А, так ты не против таких желаний?

– Мне претит в вас то, что не есть вы. Когда вы ведете себя как настоящая надзирательница, это на самом деле не вы. По-моему, вы доброкачественный человек, но только не в те моменты, когда превращаетесь в надзирательницу.

– Что-то ты мудреное завернула. Ты назначила мне свидание среди ночи ради такой белиберды?

– Это не белиберда.

– Надеешься дешево отделаться?

– Очень важно, чтобы вы знали: вы хороший человек.

– В моем теперешнем состоянии мне на это глубоко наплевать.

– В глубине души вы жаждете моего уважения. Вам бы так хотелось, чтобы у меня в глазах вспыхнул огонек, но не от ненависти к вам, и вы бы увидели в них себя не жалкой, а прекрасной.

– Увидеть себя в твоих глазах – не совсем то, чего я жду.

– Но это лучше. Намного лучше.

– Не уверена.

– То, чего хотите вы, можно получить только силой. Потом вас при одном воспоминании об этом будет выворачивать. Единственное, что останется вам на память, – мой взгляд, полный лютой ненависти.

– Прекрати. Ты заводишь меня.

– Будь оно так, вы смогли бы произнести мое имя вслух.

Здена побледнела.

– Когда чувствуешь то, о чем вы без конца твердите, возникает острая потребность все время повторять имя человека. Не случайно же вы так старались узнать мое. И вот теперь, когда вы его знаете и я стою перед вами, вы не в состоянии его выговорить.

– Правда.

– А ведь вам бы хотелось?

– Да.

– Но вы не можете физически. Напрасно мы презираем свое тело: в нем куда меньше дурного, чем в душе. Ваша душа хочет – якобы хочет – того, что тело ваше отвергает. Когда ваша душа станет такой же честной, как тело, вы легко назовете меня по имени.

– Поверь, мое тело вполне способно причинить твоему телу боль.

– Но не оно к этому стремится.

– Как ты все это поняла?

– Мне не кажется, что я знаю вас. Презрение – это еще и уверенность, будто знаешь и то, что есть в другом человеке непознаваемого. Мне просто что-то подсказывает интуиция. Но ваши потемки так же темны и для меня.

Они помолчали.

– Мне ужасно плохо, – сказала Здена. – По-другому воображала я эту ночь. Скажи, чего мне ждать от тебя. На что я могу надеяться?

На долю секунды Панноника пожалела ее.

– Что когда-нибудь назовете меня по имени, глядя мне в глаза.

– И все?

– Если вам такое удастся, это будет невероятно много.

– Я иначе представляла себе жизнь, – подавленно сказала надзирательница.

– Я тоже.

Обе рассмеялись. То был миг сближения: две двадцатилетние девушки вместе открывали для себя несовершенство мира.

– Пойду спать, – сказала Панноника.

– Я не смогу заснуть.

– Пока будете лежать без сна, подумайте, как вы могли бы реально нам помочь, мне и моим товарищам.