Рассказы Фата-морганы - Джонатан Литтел

золотыми нитями, пока не остановился у вставленной в рамку репродукции портрета надменной юной дамой былых времен, чье бледное и строгое лицо напоминало маску из слоновой кости, наклеенную поверх всех эмоций и навсегда скрывшую тайные движения ее тела. В глубине коридора снова раздались и стали приближаться детские крики. Все казалось мне каким-то плотным, чересчур плотным для меня. Я вошел в комнату, взял наугад книгу и присел на край кровати. Над ее резной латунной спинкой висела картина, на этот раз оригинал, на которой были изображены люди в темно-коричневом, розовом и белом, рассеянные по тенистому саду. Сидящая девушка искоса глядела на зрителя; другая, смеясь, положила голову и скрещенные руки на мощное плечо мужчины в сюртуке; под тканью искусно написанного тонкого летнего платья угадывалось гибкое, ловкое тело, которое было странно скручено: одну ногу она завела за другую, словно собираясь развернуться в прыжке, так чтобы ее платье закружилось вокруг бедер. Я открыл книгу и стал ее листать, отвлекаясь на раздававшиеся за дверью крики, пронзительные радостные возгласы, прерываемые детским смехом, к которым время от времени примешивались обрывки более взрослых голосов, то веселых, то недовольных, звучавших то совсем близко, то подальше, и угасавших в недрах обширного дома. В комнату зашел ребенок, мальчик с короткими светлыми волосами, и тоже стал искать книгу. Он даже не посмотрел на меня, я же молча наблюдал, как он обшаривает библиотеку, грубо заталкивая назад ненужные ему книги; наконец он выбрал подходящую и вышел, не говоря ни слова. Был ли это мой ребенок? Честно говоря, я понятия не имел. Я смотрел на страницы книги, но слова проплывали перед глазами, лишенные смысла. В конце концов я положил книгу на вышитое покрывало и, выйдя вслед за ребенком, направился дальше по коридору к большой гостиной. Маленькая девочка, может быть, давешняя, а может быть, уже другая, приближалась ко мне на полной скорости, топоча по полу своими маленькими ножками; она врезалась мне в ногу, захохотала и, не останавливаясь, побежала дальше. В гостиной светловолосый мальчик читал, сидя за столом между двух окон, через которые струились потоки света. Его золотистые волосы сверкали, но серьезное, сосредоточенное лицо оставалось в тени, а глаза, сфокусированные на раскрытых страницах, были мне не видны. Перед ним на столе стояла тарелка с фруктами; не поднимая головы, он протягивал руку и брал сливы, которые подносил ко рту и кусал, высасывая сок. Над самой его головой, между оконными переплетами, висел холст в очень простой деревянной раме: задумчивая девушка в розовой блузке с персиком в руках сидела за длинным столом. Интерьер, очень белый с расплывчатыми силуэтами темной мебели, был похож на тот, в котором я сейчас находился; но у этой девушки со взглядом одновременно спокойным и игривым было там свое место, между тем как я тенью блуждал по этим наполненным жизнью комнатам. Рядом со мной, сидя вместе с котом на длинном канапе бордовой кожи, две молодые женщины болтали и пили чай. «Ты смотрела погоду?» — «Да, дождь обещают». — «А так ведь и не скажешь». Кот, урча, потянулся и внезапно уснул, положив остроконечную мордочку на вытянутые вперед лапы. Я подошел поближе, к центру большого красного ковра, который занимал всю комнату, они же продолжали разговаривать, не обращая внимания на мое присутствие, я заколебался, чертя ногой по черным и белым, переплетающимся с голубыми, узорам ковра, затем почти задом попятился к большому буфету в глубине гостиной, чтобы налить чашку чая и себе. Он был еще горячий; я поставил назад тяжелый керамический чайник и подул на чашку, прислушиваясь вполуха к болтовне женщин; мой взгляд поблуждал по ряду картин, которыми была украшена комната, переходя от одной к другой и снова возвращаясь к предыдущей, пока наконец не остановился опять на залитых солнцем волосах мальчика. Поглощенный чтением, он не обращал никакого внимания на происходящее вокруг, включая меня и двух женщин, смеющихся и разговаривающих, одна из которых, вероятно, была его матерью. Его взгляд, скользя по строчкам книги, различал только поток внутренних образов, намного более реальных и живых, чем все, что находилось в этом доме; однако в то же самое время он жил своей жизнью ребенка в полной гармонии с тем, что его окружало, — просторные комнаты этого обширного жилища, наполненные воздухом и светом, были словно продолжением его маленького тела, такие же переменчивые и загадочные, как и его настроения. Что касается меня, то я наблюдал за всеми, и наблюдал внимательно, но они оставались для меня недосягаемыми, как если бы это были картинки за толщей стекла; я напрасно прижимал к ней лицо, не способный туда проникнуть, разбить эту невидимую поверхность или же, наоборот, броситься в нее, как в холодную водную гладь, а вещи за ней, равные самим себе, образовывали огромный немой покой, гармоничную композицию цветов, света, движений, которая соединяла в одну безмятежную, но непроницаемую картину светловолосого мальчика, спящего кота, болтающих женщин и девушку с персиком.

То же продолжилось и во время еды. Дети кричали, гоготали, хихикали, опрокидывали стаканы на стол, вытирали рукавами рты и размазывали пальцами жир по штанам, женщины их отчитывали, вытирали, без конца подкладывали еду, — и все это под непрерывный грохот приборов, посуды и шумное жевание. Если я хотел вина, приходилось ждать, пока кто-нибудь кого-нибудь обслужит, чтобы и мне перепало несколько капель в протянутый через стол бокал; что касается еды, то я наугад тыкал кончиком вилки в соседние тарелки, чуть-чуть фасоли тут, кусочек мяса там — казалось, никто ничего не замечает. Время от времени, воспользовавшись паузой в разговоре, я отваживался бросить фразу, но она оставалась без внимания, поток слов и криков не прекращался. Дети поднялись, страшно грохоча стульями, и отправились играть, потом вернулись, чтобы на ходу перекусить, но их снова усадили за стол; когда они пили, сок, он стекал по их подбородкам, руками они доставали из тарелок не понравившиеся им кусочки и бросали их в тарелку соседа, затем снова вскочили и вернулись к своим играм, не слушая, что им говорят. Во время десерта все бросились в гостиную, прихватив по куску торта. Подавленный, я поспешно проглотил то, что оставалось на тарелках, пока убирали со стола. В гостиной собрались гости, их угощали выпивкой и маленькими сигарами, пока между ними завязывался разговор, перемежаемый комплиментами и любезностями; я попытался найти свободный стул, надеясь, по крайней мере, сесть и послушать, но мои старания были напрасны: все стулья были заняты, и мне ничего не