Рассказы Фата-морганы - Джонатан Литтел

оставалось, кроме как уйти. Я оказался в просторной бело-голубой ванной комнате, где три девочки плескались в большой пенящейся ванне, но, когда я попытался пройти мимо них, они начали визжать и размахивать руками, подняв целый фонтан брызг, и мне пришлось ретироваться, чтобы не вымокнуть. Мальчик со светлыми волосами в соседней комнате играл на пианино очень простую детскую песенку, перебирая клавиши и отсчитывая такты себе под нос. Я было протянул руку, чтобы сыграть несколько нот вместе с ним, но, не замечая меня, он шваркнул крышку пианино прямо на мои пальцы и, часто топоча ногами, бросился прочь. Я снова поднял крышку и попытался подобрать начало пьесы, но мои онемелые пальцы не помнили, как двигаться. Над пианино портрет старика, по виду благородного, хоть и несколько желчного, смотрел на меня с осуждением, поджав губы, словно говоря этим, что мне здесь не место. Меня охватила усталость, я решил поспать, но не знал, где мне прилечь: обойдя несколько комнат, одинаково чистых и красивых, я наугад выбрал одну из них. Раздевшись в изножье кровати, я тщательно сложил одежду на стул; собираясь скользнуть под простыни, я мельком увидел отражение своего тела в большом круглом зеркале над изголовьем кровати, белого тела, весьма хорошо сложенного, но как будто совершенно мне чужого. Я выключил свет и вытянулся на боку, подложив одну руку под щеку, а другую прижав к груди. Но заснуть мне не удалось. За деревянной дверью снова раздались детские крики, чьи-то шаги, отзвуки голосов. Казалось, они доносились со всех концов дома, то из одного места, то из другого, то удаляясь, то приближаясь, а потом разом обрушивались на меня. Веселье переходило в гнев, иногда слышался плач, обрывки резких фраз, значение которых оставалось для меня неясно. Иногда становилось тише, а потом все вдруг начиналось заново, пока наконец голоса не зазвучали спокойнее, веселее. Женщина то и дело разражалась смехом, к ней присоединялся мужчина, дети тоже мирно смеялись в каком-то уголке. Чуть позже — я по-прежнему лежал без сна — дверь отворилась и люстра брызнула ярким светом. Я зажмурился и зарылся головой в подушку. Рядом со мной кто-то в свою очередь стал раздеваться, я слышал шелест ткани, шуршание гребня в длинных волосах. Наконец этот некто скользнул в постель рядом со мной и, повернувшись ко мне спиной, погасил свет. По запаху я понял, что это женщина; ее тело, горячее и нежное, мгновенно уснуло, дыхание выровнялось, затем перешло в едва слышное похрапывание. В раздражении я повернулся на спину и открыл глаза. Мало-помалу они привыкли к темноте; скосив их набок, я различил лишь складку простыни, спущенной с плеча женщины, и темную массу ее волос. Я опять уставился в потолок, изучая в полумраке длинные дубовые балки и люстру с хрустальными подвесками и желтыми медными рожками, на которых вспыхивали смутные отблески света. Женщина, спавшая рядом со мной, была неподвижна, простыня поднималась и опускалась в размеренном ритме ее дыхания. Но сон по-прежнему бежал от меня, мои мысли, не находя покоя, не давали уснуть. Наконец заметив, что небо в окне начинает бледнеть, я бесшумно встал и оделся в потемках. Женщина повернулась на спину, под простыней угадывались ее рука, вытянутая вдоль живота, и спрятанная между ног ладонь. Я вышел и тихо прикрыл за собой дверь. Я быстро заблудился в хаосе комнат: в одной на двухэтажных кроватях спали четверо детей, чьи головки чуть возвышались над простынями и кучей плюшевых игрушек; в другой храпела пожилая женщина, свернувшись клубком на узкой кровати; в третьей спала пара, голова женщины лежала на плечевой впадине мужчины, вышитое покрывало было откинуто, обнажая белую с широкой розоватой ареолой грудь, казавшуюся молочной по сравнению с более темной грудиной, на которой она покоилась. В коридорах, которые уже осветил день, пыльные картины выступали в темноте маленькими цветными прямоугольниками на стенах, покрытых светло-бежевой, салатовой и кремовой тканью, оттененной коричневым или золотым. Наконец я нашел выход и проскользнул в дверь, которую аккуратно закрыл за собой, стараясь никого не побеспокоить в спящем доме.

Ворота закрылись за мной с легким лязгом, и я вышел в бледный рассвет. Улица была еще влажная после поливальных машин; еще колеблющиеся большие листья платанов вдоль тротуара скрывали белеющее небо с желтыми просветами и оранжевыми отблесками. Я шел прогулочным шагом, с наслаждением изучая цемент тротуара, нанесенный широкими, свободными мазками, словно кистью, потом расширил обзор, включив туда серые тона дороги, фасады домов, стволы платанов в мраморных пятнах цвета ванили, листву, анисово-зеленую при свете зари, и кораллово-красный, темно-синий, канареечно-желтый и белый припаркованных автомобилей. Дойдя до одного из домов, я вставил ключ в замок, расположенный высоко в тяжелой деревянной двери, навалился всем телом, чтобы ее отворить, и вошел в узкую прихожую. Я чувствовал себя окрепшим: я обрел плотность, тело вновь ощутило свои формы и границы, снова заняло место в пространстве. Передо мной была выкрашенная в оливково-зеленый дверь вечно отсутствующего соседа; справа от меня лавандового цвета деревянная лестница, покрытая старым ковром, прибитым к ступеням маленькими латунными скобами, вела на антресоль, куда выходили двери принадлежащих мне помещений. Там я заколебался перед двумя дверями: та, что слева, была выкрашена в черный, та, что справа, — в пурпурно-красный. Но мое вновь окрепшее тело напоминало о своих потребностях, и, развернувшись, я вышел обратно на улицу в поисках открытого кафе. Неподалеку была небольшая площадь, обсаженная платанами; официант в черном жилете в золотую полоску расставлял на тротуаре круглые столики из зеленоватого мрамора и небольшие плетеные стулья соломенного цвета, перевитые красным и черным, два из которых занимали мужчины в темных пальто. Один из них читал газету: крупный заголовок на первой полосе, видный мне только наполовину, упоминал страну, которая была известна своей враждебностью к нам; второй внезапно поднял голову: его взгляд из-под полей мягкой шляпы был скрыт круглыми солнечными очками в черепаховой оправе. Я вошел в кафе, как раз когда официант поставил перед обоими маленькие белые чашечки, и тоже заказал кофе и тосты с маслом, которые неторопливо смаковал за стойкой, прежде чем приняться за кофе и закурить сигарету, наслаждаясь счастьем вновь обретенного ощущения своего тела.

На углу улицы, за одним из платанов, я заметил чью-то тень. Я выскочил из кафе и схватил стоявшую там за запястье. «Что тебе надо? Что ты тут делаешь? За мной шпионишь?» Она смерила меня строптивым взглядом и попыталась вырвать руку, но я держал крепко. «Пошли со мной». Не выпуская ее