Шестьдесят рассказов - Дино Буццати

Джованни и вправду старался не смотреть на мать, точно боялся. Пьетро и Анна молча разглядывали брата, сгорая от любопытства.

— Джованни! — не сдержалась мать. — Наконец-то ты дома, наконец-то! Погоди, я соберу на стол.

И она поспешила на кухню.

Джованни остался с братишкой и сестренкой. Где-нибудь на улице они бы и не узнали друг друга: так сильно все трое изменились за эти два года. Они молча переглядывались, не находя нужных слов, и улыбались по старой, еще не забытой привычке.

Из кухни вернулась мать. Она несла дымящийся кофе и аппетитный кусок пирога. Джованни залпом выпил кофе и нехотя принялся за пирог.

«Неужто не нравится? А ведь любил когда-то!» — подумала она, но промолчала, чтобы не досаждать сыну.

— Джованни, — предложила она вслух, — хочешь посмотреть свою комнату? Знаешь, теперь там новая кровать, стены побелены, лампа тоже новая. Иди погляди… Только плащ, может, все-таки снимешь? Жарко ведь!

Солдат не ответил. Встал и пошел в соседнюю комнату. Ступал он тяжело и медленно, словно глубокий старик, а не двадцатилетний юноша. Мать кинулась вперед распахнуть ставни. Проникший в комнату свет оказался серым и безрадостным.

— Славно, — устало произнес Джованни. Оглядел с порога новую мебель, опрятные занавески, белоснежные стены: все вокруг чистое, свежее.

Мать нагнулась поправить новенькое покрывало на постели. Он взглянул на ее хрупкие плечи. И была в этом взгляде непередаваемая печаль. Никто не мог этого видеть. Анна и Пьетро стояли позади брата. Детские личики сияли в предвкушении волшебного праздника, полного веселья и неожиданностей. Но праздник не состоялся.

— Как все красиво! Спасибо, мама, — повторил Джованни и не прибавил ни слова.

В глазах юноши замелькало беспокойство: поскорей бы кончить тягостный разговор. Время от времени Джованни нетерпеливо посматривал в окно, на зеленую калитку, за которой прохаживался его спутник.

— Ну как, сынок? Нравится? — робко спросила мать. Ей очень хотелось видеть сына счастливым.

— Еще бы, просто здорово, — ответил Джованни (почему же он не снимет плащ?), улыбаясь через силу.

— Джованни! — взмолилась мать. — Что с тобой, сынок? Ты что-то от меня скрываешь!

Джованни молчал, закусив губу; у него перехватило дыхание.

— Мама, — сказал он немного погодя тихим голосом. — Мама, мне пора.

— Уже уходишь? Приходи побыстрей, ладно? Ты к Мариэтте? Скажи правду, к Мариэтте? — Она старалась быть веселой, хотя чувствовала недоброе.

— Не знаю, мама, — ответил Джованни сдержанно и печально. Взяв шапку, он направился к двери. — Не знаю. Мне нужно идти. Он ждет.

— Когда вернешься? Часика через два? Я позову дядю Джулио и тетушку. Вот радости-то будет! Постарайся быть к обеду.

— Мама! — Он словно умолял ее не говорить больше слов, сжалиться над ним и не причинять столько боли. — Меня ждут. Он и так слишком терпелив. — Джованни пристально смотрел на мать, желая заглянуть ей в самую душу.

Он подошел к двери. Малыши, для которых праздник еще продолжался, прижались к нему. Пьетро приподнял полу плаща, чтобы узнать, во что одет брат.

— Пьетро, ты что делаешь! Отпусти сейчас же! — крикнула мать, опасаясь, что Джованни рассердится.

— Не надо, не трогай! — воскликнул солдат, опомнившись. Было поздно. Голубые полы на мгновение распахнулись.

— Джованни, сыночек, что они с тобой сделали? — пробормотала мать, закрыв лицо руками. — Ведь это кровь!

— Мне пора, мама, — повторил он с отчаянной твердостью. — Я и без того заставил его долго ждать. Пока, Анна. Пока, Пьетро. Прощай, мама.

Джованни уже стоял на пороге и вышел, точно подхваченный ветром. Быстрым шагом он прошел через огород и открыл калитку. Две лошади пустились галопом, но не в сторону деревни, а через луга, на север, в горы. Под серым небом они мчались все дальше и дальше…

И тут мать все поняла. Беспредельная, вовек невосполнимая пустота раскрылась в ее сердце. Она поняла, что означали этот плащ и печаль в глазах сына. А главное, кто был тот загадочный незнакомец, стоявший у калитки, тот зловещий и терпеливый спутник. Такой терпеливый и сострадательный, что согласился проводить Джованни до дома (прежде чем забрать с собой навсегда), чтобы сын мог проститься с матерью. Тот, кто, не присев, ожидал его на дороге — он, повелитель мира, весь в пыли, как жалкий нищий.