Встречи на ветру - Николай Беспалов

Второй ящик. Нащупала что-то, завернутое в тряпицу. Осторожно развернула. Что за черт! Там револьвер. Черный, тускло отливающий металлом. Крутанула барабан. Все гнезда пусты. А где же патроны? Шурую дальше. Вот и они. Холщовый мешочек, а в нем патроны. Пересчитала – двадцать один. Усмехнулась. Очко. Больше в этом ящике ничего нет. Остается третий, самый нижний. Вот и они, три школьные тетради в клеточку.

Открыла первую. Наверху дата – 23 июня 1946 года. Дальше читать не стала. Нельзя вот так, наспех. Вернусь – а в том, что я вернусь, я не сомневалась – в Ленинград и там спокойно начну читать.

– Нашла? – Мама стоит в дверях. Она спокойна.

– Нашла. Если ты не против, я заберу их.

– Забирай. Если при жизни Анатолий Васильевич не дал мне читать, то после его смерти и подавно мне это не нужно.

То, что мама назвала мужа по имени и отчеству, меня удивило. Выходит, не все так гладко было у моих родителей.

Второй день моего так называемого отпуска прошел тихо. Мама что-то делала на кухне. Я, немного поспав, ушла в город. Бродила по улицам, заходила в магазины и перекусила в кафе. И все время думала о револьвере. Откуда у отца он? И зачем? Может быть, он шпион? Эти детские мысли рассмешили меня.

– Над чем смеемся, девушка? – Везет мне на старичков. Рядом идет пожилой мужчина.

– Смеёмся о своем, дедушка. – Чего мне его стесняться?

– Это прекрасно, когда человек смеётся. Плохо, когда люди льют слезы.

Сейчас он предложит мне пойти в какое-нибудь кафе. Ошиблась я.

– Я перестал смеяться в сорок первом, когда на моих глазах фашисты расстреляли мою жену. Вижу, Вы удивлены: как же так, на его глазах убивают жену, а он остался жив. Выходит, трус я. Так ведь?

Я не произнесла и слова.

– Поживите с моё.

– Поживу, и что? Буду так же угадывать мысли? – Мне уже интересно.

– Не знаю. Как бог даст. Не всякому дан дар провидения. Меня за это и ценило мое руководство. Пройдемте на бульвар. Посидим, поговорим.

На улице не июнь и даже не сентябрь, чтобы сидеть на лавке. Так я ему и сказала.

– Несмотря на Ваш юный возраст, вы рассудительны. Не откажите в просьбе старику пойти к нам домой и там, в тепле, обсудить то, что нас волнует. – К кому это «нам» – не успела спросить.

– Я живу с сыном.

Была не была, и я согласилась.

We are surrounded by something unknown. No need to be scared about this. I know about my death.

По-английски я в школе имела пятерку и поняла, о чем говорит старик. Неожиданностей я не боюсь, и бояться мне нечего.

– Неужели и я тоже буду знать заранее о своей смерти?

– Определенно этот старик мне нравится. Да не в том смысле, что вы подумали. Просто он интересный.

– Вот мой дом, так сказать, my home. – Мы пришли на улицу III Интернационала. – Раньше эта улица называлась Торговой. Большевики очень остроумные люди. – Я не поняла юмора, но мне-то какое дело. – Сын говорит, что топонимика – интереснейшая штука, и я с ним согласен.

– Сколько же лет Вашему сыну? – Старику я бы дала лет шестьдесят.

– Женечка родила его за шесть месяцев до того, как немцы напали на СССР. Вот и считайте.

Я посчитала, и у меня выходило, что внуку этого еврея двадцать девять лет.

– Большой сынок-то. – Старик отпер дверь в подъезд. В Ленинграде их называют парадными. Правда, там не все подъезды выглядят как парадные. И в центре воняет кошками.

Ступени лестницы, по которой мы начали подниматься, стерты и кое-где покосились.

– Тут мы с Евгением живем.

– Жена Евгения и сын Евгений?

– Жену назвали в честь её деда и сына тоже. Меня же назвали Абрамом. Позвольте представиться, – старик склонил голову, – Абрам Моисеевич.

Мы вошли в квартиру. Стойкий запах лекарств ударил мне в нос. «Болеет старичок», – решила я и ошиблась. Нам навстречу выкатился на инвалидной коляске парень.

– Женя, встречай гостью. Простите великодушно, не успел спросить вашего имени.

– Я Ирина Тиунова, – почему я назвалась и по имени, и по фамилии, не знаю.

– Познакомились. Проходите, Ирина, в комнату. – К сыну: – Женечка, проводи девушку.

Тут меня осенило: он привел меня сюда с целью сосватать. Аж в жар бросило. Пойти замуж за инвалида? Ну, уж фигушки. Поищи другую дуру.

– Ирина, пошли ко мне.

Парень лицом приятный. Нет ничего еврейского. Нос как нос. Глаза зеленые, и волосы светлые.

Поехал, я за ним. Не съедят же. Любопытно.

У Петра в Ленинграде была стереотруба, у Евгения в Жданове был микроскоп. Один любовался звездами, дугой инфузориями.

– Я наблюдаю процесс инцистирования у простейших.

– Ваш отец сказал мне, что Вы увлекаетесь топонимикой.

– Он не соврал Вам. Мои интересы разносторонние. По базовому образованию я филолог. Заочно окончил Киевский университет. – Вижу, Евгений хочет поговорить. – Наш род ведет свое начало с Украины. Есть там местечко Жмеринка.

Его монолог прервал Абрам Моисеевич.

– Женя, соловья баснями не кормят. Пойдемте на кухню. Откушаем и выпьем.

Говорит старик как-то странно, с небольшим акцентом.

Какой же бедлам у них на кухне. В раковине навалена грязная посуда, на плите слой сажи.

– Нет хозяйки, а мне уже трудно справляться с хозяйством, – виновато сказал Абрам Моисеевич.

Везет мне на стариков еврейской национальности. Я так и не побывала у Наума Лазаревича Корчака. Вернусь в Ленинград, обязательно найду реставратора по фамилии Корчак.

На столе большая тарелка с отварной картошкой, густо обсыпанной укропом. Это среди зимы-то. В кастрюле парит что-то мясное.

– Что бог послал, – Моисей Абрамович тушуется. – Не побрезгуйте.

– Вы думаете, я из семьи богатеев. У меня папа умер, а мама работает в столовой.

– Бог учит жить в аскезе. – Не стала я уточнять, чей Бог. У нас Христос, а у них, кажется, Иегова. – Кто так живет по нужде, а кто и сам выбрал такой путь. Вы кушайте, кушайте, – запричитал старый еврей. – Мои родители обосновались на западе Украины как раз накануне Первой мировой войны. Мне тогда был всего лишь годик. Война, милая девушка, – великое горе для людей. Генералам она мать родная, нам – хуже мачехи. Пришли немцы. Народ в Украине, – как дико звучит это «в Украине», так и слышится: «в жопе», – раскололся. Особенно это стало заметно на Западе.

– Вы же сказали, что Вам был годик всего-то. Как же смогли запомнить такое? – спросила я Моисея Абрамовича.

– Девочка, человек хранит память не только своей жизни. Не было бы монахов-летописцев, не знали бы ничего о Святой Киевской Руси. Мой отец считал, что своими разговорами со мной он воспитывает во мне человека. Вы кушайте, кушайте, – он будто не видит, что мы с его сыном все уже съели. – Кстати, то, что сейчас именуют Украиной, исторически правильнее было называть именно так, Киевская Русь. Однако я продолжу. Немцы украинцев, впрочем, как и поляков, за людей не признавали. Поляки презирают украинцев. Те в свою очередь ненавидят поляков. А обе эти нации готовы убивать нас, жидов. Вот такие жернова, в которые попала моя семья. Еще перед войной начались еврейские погромы. Папа собрал манатки, подхватил меня и жену и поехал к морю.