Свежий начальник - Ашот Аршакян

Пожилая женщина в черном платье жестом обрывает сотню голосов. Дисканты, тенора, басы.

Я дискант. Сижу на школьном стуле во втором ряду. На пятиярусных «станках» у стены — старшеклассники — тенора и басы. Нинель Давыдовна — главный дирижер концертного хора Капеллы Мальчиков — смотрит на меня.

— Встать!

На «станках» шепот.

— Один! С начала куплета!

Я пою слишком резко. Слышен чей-то смешок.

— Садись! И не смей просто открывать рот, когда все работают!

Нинель Давыдовна стоит за пианино, ее едва видно из-за маленького роста. Она поднимает руку.

— И-и!

Ладонь чертит в воздухе большую галку, хор вступает.

К четвертому часу репетиции даже самый нерадивый хорист старается спеть хорошо, и в этот момент звук становится настолько чистым, что хочется петь еще.

Репетиционный зал — три совмещенных класса на втором этаже школы с углубленным изучением музыки и хорового пения.

Палашевский переулок. Раньше здесь были церковь и кладбище. Еще сохранилась желтая каменная стена, окружавшая территорию храма. Каждую осень, во время субботника, мы находим в земле кости.

Концертный хор — элита школы. Если тебя приняли в хор, выдали бордовый костюм с вышитой золотой лирой на груди, то можно наплевать на учебу.

Самое страшное наказание для концертников — это крик Нинель Давыдовны: «Вон отсюда, быдло! В хор «Б»!»

В хоре «Б» поет большинство школьников, среди них немногие девочки, им нельзя в концертный хор — у нас Капелла Мальчиков. Гастроли в США, Европе. Фестивали «Геленджик-87», «Ленинград-89». Запись на радио. Ежегодные творческие отчеты в концертном зале «Известия».

Первое сентября. Я в белой рубашке, пугливый, с букетом красных гвоздик сижу за партой. В класс заходит Нинель Давыдовна. Мы ее еще не знаем. Просто маленькая женщина в черном, не намного выше первоклашки. Лицо ласковое. Лидия Александровна — классный руководитель — строит мальчиков в шеренгу. Нинель Давыдовна просит каждого повторить традиционную распевку:

— Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю…

Если дети фальшивят, улыбка исчезает с ее старого лица, в огромных очках, она в привычном жесте тянет палец к уху, как будто хочет его прочистить, опять улыбается, показывая коричневые зубы, говорит: «Спасибо», и подзывает следующего.

Я пою:

— Ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю-ю…

Меня берут меня в концертный хор.

Перегон между станциями Волгоградский проспект и Текстильщики. Поезд метро выезжает из тоннеля на поверхность. Я стою у дверей, прислонившись к поручням. Я получил двойку. И теперь мне надо всматриваться в кроны деревьев за мостом. Если разглядеть за ними вывеску кинотеатра «Молодежный», родители не будут ругать. Способ проверенный. «Молодежный» — один из моих божков. Но если от «Молодежного» мне всегда что-то нужно, то дереву смерти мы с Мазановым служим бескорыстно. Ничего не просим, только мучаем.

Прогуливаем продленку. У главного входа Цыпленков и Коновалов пытают младших. Мы с Мазановым выходим на улицу через небольшую дверь под лестницей. Там стоит пианино с вырванными молоточками, Мазанов проводит по толстым струнам алюминиевой расческой: раздается резкий восходящий звон. Лопаты для снега, метлы. Алдын, школьный сторож, слушает радио в каморке. Ходят слухи, что он алконавт.

Я бью кулаком Мазанова в плечо и в живот. Он отмахивается расческой.

— У нас ведь нет хора сегодня? — спрашивает он.

— Есть. В шесть вечера.

— Пошли к дереву!

Мазанов переваливается через решетчатый забор. Я кидаю ему ранцы, перелезаю сам. Сворачиваем в проулок. Около высокой кирпичной стены — дерево смерти — старый тополь. На уровне взгляда кора разошлась, образовав отверстие с толстыми закругленными краями, похожее на перевернутый глаз. Внутри светлеет голая древесина.

Мазанов достает из ранца кухонный топорик на длинной деревянной рукоятке: с одной стороны зубчатый молоток для отбивных, с другой лезвие. Я вооружаюсь ножом. Мы принимаемся кромсать дерево. Мазанов подрубает корень. Я тыкаю ножом куда попало. Мазанов орет:

— Получай, сука!

Я тоже кричу. Мы останавливаемся, только если мимо проходят люди.

Потом отлавливаем насекомых и разделываем их на выступе кирпичной стены. Останки сбрасываем на паутину за решеткой подвального окна или хороним у дерева смерти.

В Большом театре хор будет петь «Славься» в конце оперы «Иван Сусанин». Берут основной состав.

Репетиция в малом зале. Коридоры обиты деревом. Нас ведут колонной по паре. Рядом со старшими Нинель Давыдовна ставит младших, чтобы не болтали.

Одиннадцать вечера. Дискантов на улице ждут родители с газировкой и бутербродами. В Большом театре — большие двери.

В зале суета. Подметают. Моют. Приносят и уносят реквизит.

Поем хорошо.

Генеральная репетиция. Нас одевают в белые простыни и выдают по толстой свече. Во время оперы их зажгут. Нинель Давыдовна предупреждает, чтобы мы пели, высоко подняв подбородки, а то задуем пламя.

Меня и Мазанова не берут в основной состав.

На перемене Мазанов водит алюминиевой расческой по оконному стеклу. Визг на весь коридор. Мимо проходит Цыпленков.

— Ща по морде!

Мазанов продолжает скрипеть. Цыпленков дает ему с размаху в лицо.

После уроков продленка, затем репетиция.

Каждый день вместо продленки мы бегаем к дереву смерти.

Кора тополя в дырках, они быстро темнеют и затягиваются. Толстый корень, выпирающий из земли, почти перерублен. Но держится. Нижняя его часть слишком глубоко.

Коновалов отнимает у меня бутерброды с сыром и ест их.

Мы с Мазановым сидим в автобусе рядом с Красной площадью. Из окна видно, как устанавливают колонки и прожектора около памятника Минину и Пожарскому.

Будем петь под фонограмму «Славься».

Хор мальчиков расставляют под памятником и освещают прожекторами.

Через площадь рядом с Историческим музеем поет хор девочек Попова.

Первый раз мы не стараемся.

Мазанов после хора оставляет открытым окно в коридоре на втором этаже. Вечером мы должны проникнуть в школу по пожарной лестнице.

У меня с собой пакет ряженки и батон хлеба.

Потом мы убежим из дома.

В восемь вечера темно. В каморке Алдына горит свет, но сторож спит пьяный. Я лезу первым, толкаю створку окна, и она ручкой бьется о внутреннее стекло.

В коридоре тихо. Мы стоим на гранитном подоконнике, об который только сегодня я сточил и герб, и решку на темно-желтом пятачке 1961-го года, теперь отполированная монета лежит в верхнем кармане школьного пиджака, протертого лямкой от тяжелой сумки с нотами. Я вспоминаю, что надо учить блюз Сасько для творческого отчета в «Известиях».