Рождество с неудачниками - Джон Гришэм

— Слейдер говорил, будто бы Мопин из аудиторской не придет.

— Интересно, в чем будет Джейн?

— Обязательно спрошу Слейдера. Уверен, он ведет дневник.

Принесли салаты, и они набросились на нежный молодой шпинат, словно оголодавшие беженцы. Потом спохватились, добавили немного майонеза, соли и перца, и ели уже медленно и небрежно, точно еда нисколько их не интересовала.

На «Принцессе острова» еду подают круглосуточно и без ограничений. Лютер уже мечтал, что будет есть там, пока не лопнет.

Неподалеку от их столика расположилась с кавалером хорошенькая молоденькая девушка с красивыми темными волосами. Увидев ее, Нора отложила вилку.

— Как думаешь, с ней все в порядке, Лютер?

Лютер покосился на соседку:

— С кем?

— С Блэр.

Он дожевал шпинат и в очередной раз задумался над вопросом, который жена задавала по три раза на дню.

— Она в полном порядке, Нора. И замечательно проводит время.

— Ей ничто не угрожает? — Еще один стандартный вопрос, точно он, Лютер, мог знать, что может угрожать его дочери в этот момент.

— За тридцать лет Корпус мира не потерял ни одного добровольца. Поверь, Нора, они очень осторожны. А теперь давай ешь.

Она повернула тарелку с зеленью, присмотрелась, взяла кусочек, затем, похоже, потеряла к блюду всякий интерес. Лютер доел свою порцию до последнего кусочка и покосился на тарелку супруги.

— Ты будешь доедать? — спросил он.

Нора придвинула к нему свою тарелку, и через секунду она опустела. Принесли спагетти. Жена придвинула к себе блюдо, поковыряла вилкой, съела немного. Потом вдруг остановилась и поднесла вилку почти к самому лицу. Внезапно она положила ее и сказала:

— Совсем забыла.

Лютер усердно жевал.

— Что забыла? — Поднял глаза. Лицо жены искажал страх. — Что такое, Нора? — повторил он.

— Скажи, разве судьи приходят не после парада?

Тут и Лютер вспомнил. Тоже отложил вилку, правда, ненадолго, отпил глоток воды и с тоской уставился в пустоту. Да, все верно, так и есть.

После парада члены Комитета парковых и рекреационных сооружений объезжали улицы города на специальной платформе, которую тащил за собой тягач, и инспектировали уровень готовности горожан к Рождеству. Они также раздавали призы — «За самый оригинальный дизайн», «За самое нарядное освещение» и так далее. А самой нарядно украшенной улице выдавался специальный приз. Хемлок-стрит выигрывала голубую ленту дважды.

Год назад их улица заняла второе место лишь по той причине, что на двух домах из сорока двух не было снеговиков. А Боксвуд-лейн, что в трех кварталах к северу, неожиданно отличилась, там выставили совершенно ослепительный ряд леденцовых тросточек. Улицу вполне можно было переименовать в Кэнди-Кейн-лейн[3], и награду присудили ей. Потом целый месяц Фромейер рассылал соседям памятные записки.

Обед был испорчен вконец, они лениво и без аппетита ковыряли спагетти вилками, убивая время. Затем последовали две чашки кофе без кофеина, его тоже пили медленно, как могли. Когда ресторанчик опустел, Лютер расплатился, и они не торопясь поехали домой.

Разумеется, Хемлок-стрит снова проиграла. В рассветной полутьме Лютер подобрал газету и просто окаменел от ужаса при взгляде на первую полосу. Там были перечислены победители: Черри-авеню — первое место, Боксвуд-лейн — второе, Стэнтон — третье. Особо были отмечены заслуги Трогдона, он умудрился украсить свой дом и двор более чем четырнадцатью тысячами лампочек и занял почетное четвертое место в конкурсе праздничного освещения.

В центре страницы был размещен большой цветной снимок дома Крэнков, сделанный с приличного расстояния. Лютер долго и внимательно изучал фотографию, пытаясь определить угол, под которым она была сделана. Создавалось впечатление, что съемка велась с воздуха, откуда-то сверху.

Дом ближайших соседей Бекеров приветливо светился разноцветными огнями. По другую сторону улицы лужайка и дом Керров были четко очерчены гирляндами из тысяч красных и зеленых лампочек.

А дом Крэнков был темен.

К востоку у Фромейеров, Ньюджентов и Глэдисов все сверкало и переливалось огнями, на крышах величественно восседали снеговики. На западной стороне так и сияли во всем своем рождественском великолепии дома Дентов, Слоунов и Беллингтонов.

Только дом Крэнков был мрачен и темен.

— Шёль, — еле слышно проворчал Лютер. Снимок был сделан с противоположной стороны улицы. Уолт Шёль разрешил фотографу влезть на крышу своего двухэтажного дома и сделать снимок оттуда широкоугольным объективом. Наверняка при активной поддержке всей улицы.

Под снимком была напечатана короткая заметка. Начиналась она с заголовка «БЕГСТВО ОТ РОЖДЕСТВА». Ниже следовал текст:

«Дом мистера и миссис Крэнк выглядит мрачновато. В то время как все их соседи по Хемлок-стрит украшают свои дома и активно готовятся к встрече Санта-Клауса, Крэнки объявили Рождеству бойкот. Согласно информации, полученной из надежных источников, они уезжают в круиз. Ни елки, ни лампочек, ни снеговика на крыше. Это единственный на Хемлок-стрит дом, где снеговика оставили в подвале. (На протяжении многих лет Хемлок-стрит неизменно побеждала на конкурсах по украшению домов и улицы к Рождеству, в этом же году заняла малопочетное шестое место.) „Надеюсь, теперь они довольны“, — посетовал один из соседей. „Самое мерзкое проявление эгоизма“, — прокомментировал второй».

Если бы у Лютера имелся автомат, он бы выскочил с ним на улицу и начал поливать огнем соседские дома.

Но он лишь долго сидел и пытался убедить себя, что и это тоже пройдет. Всего четыре дня до отъезда, а когда они вернутся, все эти чертовы снеговики снова окажутся в подвалах, елки и гирлянды исчезнут. А соседям начнут поступать немыслимые счета за электричество. Возможно, тогда они поймут, что он был прав.

Лютер рассеянно листал газету, мысли его были далеко. И вот наконец он набрался мужества и сообщил неприятную новость жене.

— Да, лучше бы я не просыпалась, — вздохнула Нора, пытаясь сфокусировать взгляд на снимках. Протерла глаза, прищурилась.

— А знаешь, кто пустил фотографа к себе на крышу? Этот придурок Шёль, — сказал Лютер.

— Ты уверен?

— Конечно, уверен. Да ты посмотри повнимательнее.

Она попыталась. Потом взяла газету. И тихонько ахнула, прочитав слова «мерзкое проявление эгоизма».

— Кто это сказал? — спросила Нора.

— Ну, или Шёль, или Фромейер. Бог их знает. Ладно, я в душ.

— Да как они только посмели! — воскликнула Нора, не отводя от снимка взгляда.

«Рассердилась девочка, — подумал Лютер. — Вот до чего довели мою старушку. Ладно, надо держаться. До отъезда всего четыре дня, и мы ни за что не сдадимся».