Ева-пенетратор, или Оживители и умертвители - Александр Давидович Бренер

С этого дня он стал последователем дзэн – искал просветления.

Паломничество в Грецию было забыто – Жорку потянуло в Японию.

Он пошёл в Страну восходящего солнца пешком.

Да не просто пешком, а по самому прямому маршруту, преодолевая все препятствия, встречающиеся на пути.

Осетин пригласил в Японию и меня.

Я согласился, недолго думая.

Мы запаслись кукурузными початками и на рассвете 8 марта двинулись в сторону Токио, следуя указаниям морского компаса.

Это был философский хадж и мистическое странствие.

Мы шли напролом: перелезали через дома и прочие заграждения.

Наш девиз был: НЕ ОБХОДИ, А ПРЕОДОЛЕВАЙ.

Девятого мая мы оказались в городе Балашихе Московской области.

Там у нас случилась драка с местными хулиганами, в ходе которой мы потеряли морской компас и сошли с дороги в Японию.

Дело было так: один из хулиганов выхватил из кармана нож и кинулся на нас:

– Убью, хачики!

Жорка Осетин рассмеялся и швырнул в хулигана компасом.

Он попал ему прямо в лоб.

После этого мы побежали в разные стороны.

Я вернулся в Москву, а Осетин по слухам осел возле Старой Купавны – в деревянной хате на берегу озера Бисерово.

Он провёл там долгие годы отшельником – последний дзэн-мастер, не тронутый культурным снобизмом и кибернетической цивилизацией.

С тех пор я слышал о нём только недостоверные истории, которые, как это известно со времён Диогена Лаэртского, иногда бывают истиннее самой истины.

Наконец я перестал о Жорке вспоминать.

И вдруг на днях получаю такой и-мэйл:

ЗДРАВСТВУЙ, БРЕНЕР.

Я УЖЕ НЕ СМЕЮСЬ, КАК ДЕМОКРИТ, А ПЛАЧУ, КАК ГЕРАКЛИТ.

Я – ТВОЙ СГОРЕВШИЙ СОБОР ПАРИЖСКОЙ БОГОМАТЕРИ.

И подпись:

Ж. О. – руина Notre Dame de Paris.

Старик на выставке

Когда-то Мишель Фуко наметил разницу между «писателем» и «пишущим».

«Писатель» придумывает всякие сюжеты и характеры, сочиняет роман за романом, зарабатывает этим себе на жизнь и создаёт профессиональную репутацию.

А «пишущий»?

«Пишущий» раскапывает своё (и чужое) неоконченное прошлое.

Прошлое ведь всегда не окончено и взывает к настоящему:

– Пробудись, бестия!

Я предпочитаю позицию «пишущего», поэтому хочу рассказать вам о том старике на выставке.

Было это давно – году примерно в 1998-м.

В большом, разделённом стендами зале висели картины, рисунки, фотографии; стояли постаменты с объектами.

И ходили мужчины и женщины – так называемые зрители.

Это был вернисаж ситуационистских артефактов в венском музее современного искусства: псст!

Но вот что интересно: вещи, выставленные в тот день в музее, только казались очередными произведениями искусства, удостоенными места в почётной коллекции.

На самом деле это были не эстетические опыты, а попытки артистических прорывов за пределы искусства, как оно уже устаканилось.

Это были жесты бунтарства и изобретательства – иного существования в культуре примирения.

Ситуационисты хотели покончить с политическим бессилием авангарда, с его постепенным омертвением.

В этом состоял их главный артистический импульс, их фундаментальное намерение.

А теперь всё это выставлялось в музее – в очередной раз умерщвлялось, музеефицировалось.

На том вернисаже присутствовали разные люди – молодые и старые, умные и глупые.

Они ходили по залу от одного артефакта к следующему, здоровались друг с другом, обменивались репликами.

Некоторые из них держали в руках бокалы с вином – на вернисажах в Вене полагается лёгкое угощение.

А потом были официальные речи: директор музея что-то говорил, а за ним куратор выставки.

Обычные слова в микрофон – унылые, тошные, ужасные.

А после них – рукоплескания.

Затем было объявлено представление: известный французский художник Жан-Жак Лебель намеревался сделать один из своих хэппенингов, какой-то очередной перформанс свой.

Он уже поставил стремянку посреди зала и залез на неё и что-то хотел продемонстрировать.

Но я ему не дал – выскочил и стал орать:

– Ааааааааааааааа!

Уж не помню, что я орал, но сильно смутил и художника, и публику.

Расстроенный Жан-Жак Лебель слез со стремянки, так и не сделав перформанс свой.

Он смотрел на меня с возмущением, но драться всё-таки не пожелал.

А меня, крикуна, никто даже не остановил – ни охранники, ни зрители.

Все просто глазели и головами покачивали.

Ну тут-то и появился старик, о котором я рассказываю.

Необыкновенный он был – и по внешности, и по поведению.

Он возник передо мной в красивом и дорогом пальто – с каким-то особенным меховым воротником и накладными карманами.

И шарф на нём тоже был очень красивый, в мелкую клеточку.

Да и вообще: всей своей одеждой и осанкой он напоминал анахронизм, явление из иного времени.

Он выглядел как аристократ, вроде Пьера Клоссовски или его брата Бальтюса.

И в то же время заставлял вспомнить Антонена Арто – мученика.

У меня в голове мелькнуло: это – бывший ситуационист, участник и очевидец движения.

Но это был не Рауль Ванейгем, нет.

Это был неизвестно кто – инкогнито.

Лицо старика выражало страшное волнение, словно он ждал какого-то грандиозного события и хотел принять в нём участие.

Он весь дрожал – как осиновый лист.

Фигура его была как Весть!

Он обратился ко мне по-французски:

– Вы это правильно сделали.

А я некстати выпалил:

– Не могли бы вы говорить по-английски?

Он посмотрел на меня как на невежу, которым я, конечно, и был.

Он сказал:

– Зачем я буду говорить с тобой на чужом языке, когда и без всяких речей ясно: мы в полном дерьме!

Понимаете: MERDE?

Всё существо этого старика выражало непримиримость вопиющую.

И хотя он никак не действовал, одного его присутствия было предостаточно.

Какое, к чёрту, действие?

Главным в тот момент было не действие, а само явление старика на выставке – его необузданное отрицание этого мероприятия.

Он был лучшим противоядием против умерщвления.

Merde, merde!

Убитая собственным равнодушием публика и этот неистовый старец – большего контраста и представить себе было нельзя.

Когда-то маркиз де Сад в следующих выражениях описал своё душевное состояние после революции: «Земной рай, прекрасный дом, великолепный сад, избранное общество, восхитительные женщины – и вдруг прямо под нашими окнами оборудуется место казней, а в самом центре сада – кладбище для гильотинированных. За пять дней, мой дорогой друг, туда отправились восемнадцать сотен людей, треть которых была из нашего несчастного дома».

Понимаете?

Каждая музейная выставка – кладбище, погост, могильник для четвертованных и гильотинированных.

И если бы не искажённое лицо какого-то неизвестного старика, хранящего память о настоящей жизни и подлинном великолепии, всё уже давно было бы предано