Крысобой - Александр Терехов

Под руки охраны подлезла напудренная тетя в бархатном пиджаке и серебристо-шелковых штанах. Постелила у моих ног газету и тяжело опустилась на нее коленями, опираясь на руку раболепно нагнувшегося Свиридова. Подняла толстую руку в перстнях и браслетах мне под нос.

— Гость пытается ее поднять.

— Ай, не трожь, я тебя старше — ты должон меня слушать, — слабо улыбнулась тетка и поправила воображаемый платок. — Уж не чаяла вдосталь зреть ангельский лик — теперь и помирать можно. Расскажу в деревне — не поверят, задразнят балаболкой. Я одно, слышь ты, скажу: ты — надежа, украшай землю нашу, не зырь на блудяшек, не приставай к кабакам, уйми самовластье, утирай слезы народа. Не забывай, ты — русский, помни, откуда есть. Обойдешь землю — она не простит. Не гордись пусто, не стыдись каяться, не ищи чужой шкуры, не чурайся своей, ждали тебя долгонько. — Тетка захлюпала, закачала высоким шиньоном, прихваченным сеточкой, и протянула мне почтовый конверт, насыпанный песком. — Ладанку тебе, родной земли сгорнула с курганов Крюковского леса, не гребуй — спасет тебя в черный час ночной.

— Старуху уносят, — подхватил Гонтарь. — Слезно, Лариса Юрьевна, если быстрей только… Гость вдыхает землю, доносится песня «О, Русская земля, уже за холмами, еси…». Какая-то «еси». Буква пропущена. Неси? Меси?

— Соси? — предложил капитан, держащий мегафон.

— Пять суток ареста с содержанием на гауптвахте. Нюхай землю. Как ты шохаешь? Тебе не дерьмо на лопате поднесли. Вот так, вот так — родную землю! — Полковник спрыгнул с ящика, взял у меня конверт и сунулся в него всем носом. Вдохнул глубоко, блаженно прижмурясь, крякнул и неожиданно выпалил: — Свиридов, откуда брали?!

— Вы ж велели… Песочку, — зашелестел испуганный Свиридов. — Я из песочницы со двора… Дайте понюхать.

— Бегом! Переписать собаководов, просеять песок, обнаружить, кто поганил, и — на ветстанцию: усыпить падлятину такую! Исполнять. Всем: через три дня в костюмах и полном составе. Слова знать. Первая рота напра! Вторая нале! Во! Бегом! По команде «бегом» руки сгибаются в локте на угол девяносто градусов, корпус подается вперед с переносом центра тяжести на правую ногу. Марш!

Прапорщик Свиридов борзо засеменил по делам, то поднося землю к носу, то отстраняя на вытянутую руку. Я наконец опомнился. Все протекло так складно, что ни смеяться не поспевал, ни думать — дух захватывало.

Успокаиваясь, я достиг банка. Поцеловал замок и ушел: закрыт. И до сумерек искал окраину с палисадниками, березовыми чурками, куриным пухом в траве и ведерками яблок, выставленными к дороге — покупайте. Но за бараком сызнова торчал барак, у подъездов курили, в окнах выглаживали школьные наряды и ужинали без рубах, малышня трогала штык-ножи армейских патрулей, вороны ляпали на дорогу — на другой стороне улицы загибались бетонные заборы с обвислой колючей проволокой на ржавых штырях. Очутился на автобусной станции, купил у бабуньки семечек — крупные, но сыроваты; отцепил цыганкину руку, гадать:

— Молодой, пригожий — тень за тобой…

— Пошла ты!

Цыганки таскались оравой вдоль торговых лавок босиком по бархатистой пыли, сторонясь одного окошка — у него дебелый милицейский голова Баранов царил меж распаленных кавказцев. Всхлипывали две крашеные девки.

Я отсыпал семечек водителю, таращившемуся из автобуса на разборки.

— Чо там за дела?

— Ложки серебряные слямзили с ларька. Одна продавщица: я не брала. И вторая: не я. Работают в смену. Чернота-хозяева серчают, до убивания.

— Какой ларек?

— Да вон.

Обойдя ларек, я позвал:

— Командир, пусть подымают краном ларек. Наверняка крыса утащила. Лежат в гнезде.

Баранов покосился на меня, как на малосмысленное дите, и отвернулся к притихшей черноте. Я доканчивал в рыжий затылок, облизав опухшую губу:

— Забываю сказать: подвал глядели гостиницы — там какое-то пальто, где блоки свалены… Лежит, как человек.

Город оборвался, так и не смалившись в деревню. За очередной автобазой простерлось поле с черными костяками грузовиков. Подальше — набухла насыпь железной дороги; я расположился на черепе усопшего автомобиля, разглядывал первые звезды и ворон, ватажившихся в опиленных тополях, находил в кармане последние семечки с оглядкой на чудного живописца: дядя поставил ящик под забором и малевал впотьмах: что? Жрали комары, не высидел боле, вдарил бечь — живописец угнулся, но я угадал:

— Товарищ Клинский?

— Набродился? — Он складывал ящик. — Люди наперечет, сам за тобой хожу. Чтоб не тронул какой мазурик. Согласен «на ты»?

— Годится! Дай рисунки позырить.

— Да ну, к черту, я природу слабо. Люди — ранимей. Вот наброски с собой. Первостроитель Мокроусов. Наш, местный, покойник уже. Я его по пояс, чтоб деревянную ногу не захватывать. Вот, узнал кто? Илья Муромец. Легендарный покровитель Светлояра. Когда с печки слез, он в Киев ехал напрямую через нашу непроезжую землю вятичей. И срубил избушку на озере. Озеро-то, что Трофимыч после войны осушил. Богатырь купался, наши девки подсматривали. Князь их спросил: как мужик? Они: светел телом, мордой яр. Светлояр! В Киеве Илье не поверили, что ехал напрямую. Начали: в очах детина завирается…

— Что у него на штанах?

— Лампасы! Ведь как писали — «старый казак Илья Муромец».

Возвращались молчком. Клинский вздыхал, не подымая небольшой черноволосой головы, источая спиртовые дуновения, и глотал зевки, уставясь в землю.

— Случилось что?

— Мы случайностей не допустим! Обычная маета. Письмо пришло: Президента убьют. — Приостановился. — Не ты писал? Шучу. И не знаешь кто? И краем уха? Смеюсь. — Он язвительно хмыкнул. — Убьют. В Светлояре. Где чихнешь, а жена уже знает, кто пожелал «будь здоров». Сократите хождения. С крысами у нас — ты понял. Особенно на мясокомбинате. Покусы детей. Народ обступит и — необоснованные надежды, завышенные требования. Людей нехватка вас ограждать. Съезди для роздыху к археологам в Крюковский лес.

Старый дрых, Ларионов и Витя чаевничали с буфетчицей. Архитектор донес:

— Поутру снимаем первых павших. Заказали вам билеты назад.

Клинский тотчас добавил:

— Озаботьтесь мешочек для денег побольше. Ка-вар-дак… — Он жалился, пропадая на лестнице в тепло-синей ночи. — Затеяли проводы Трофимычу в кафе — там подвал залило, крысы по гостям, крысы по мне, крысы Трофимычу по галстуку. Хотели душевно наградить, а старика — в больницу. Синий. Милиция кафе трясет, а что толку? Гибло живем… А сыну завтра в школу. Живодеры, слышьте? — я надеюсь на вас!

— Выпил, — тихонько сказал Ларионов. — Вы и не знали, какая каверза-то с Трофимычем? Такое и вам небось удивительно?

Я пожал плечами.

— Нет. Я хорошо представляю. Подтопление подвалов талыми или грунтовыми водами. Событие трагическое для грызунов.