Крысобой - Александр Терехов

— Разувай глаза! Ладно, вниз не сунемся, неолит, вон черный, культурный слой. Керамику обнаружили, черепки, вот такой костяной кинжал. Три шурфа били. Кто отличился? Прохоров, ты?

— Я. Целый день лопатили, и пусто, — отозвался носатый мужик.

— Потом?

— Потом: слышу — цякнуло, только я…

— А там от дротика наконечник, да еще куски пальцев прикипевшие! Глянь, на той стороне погребения лужицкой культуры. Пятнадцать веков до Христа. Пепел в горшок, горшок в ямку, чуть одежи и жратвы, и так все поле. А ведаешь, что у тебя под тапками? Вятичи! Ты, хоть и русский, а помнишь, кто вятичи? А тут всякий! В семь секунд. Костромин, хоть ты. Лейтенанту про вятичей!

— От слова «венто» — древнего прозвища славян. — Лысый парнишка прекратил выкусывать с ладони старую мозоль и охотно докладывал: — Сказано в летописи: а Вятко седе с родом своим по Оце, от него же прозвашася…

— Хоронили…

— Хоронили до двенадцатого века в горшках — в су дину малу на столпе, на путях — на развилке. Вольнолюбы: присоединились последними, все из Киева в Муром завертали крюком через Смоленск, чтоб не терять живота в вятских чащах, и суть подвига Ильи Муромца — в прямоезжей дороге. Вятичи окали, просветил их Кукша, киевский монах, дань они платили хазарам дольше всех.

— Довольно! Молодцы вы, молодцы. Подсобник с кузни, скоро служить, а знает. И ты памятуй. Мы раскурочили городище: здесь — мысок, оттудова огражден валом, отсюдова — ров. Улица узкая, в три метра, а нале-направо такие полуземлянки. — Свиридов соскочил в размеченную колышками яму, я следом. — Остатки деревянных плах — трогай же! Стены. Угол, где ты — каменная печь. Тронь тут. Что?

— Доска.

— Ящик под зерно! А крыс у их не водилось. Я два кургана лично просеял от азарту изучать. — Свиридов загибал пальцы. — Крупные рогатые, свинья, лошади, собаки, бобры, лось, медведи, куницы, кабан, лиса, заяц, барсук, птицы, рыбы, северный олень — одна штука. Гора костей, крысы — нет! — Свиридов распахнул здоровенный фанерный короб. — Серп, жернов ручной — молоть, медорезка, гвоздь костыликом. Замечаешь ярлыки: кто нашел, когда нашел. В этом времени золота нету, и серебра почти. А так мечталось, кубок, — он прорычал: — кубище нарыть, из рога, и чтоб оправленный в серебро, у-у — зыришь исторические богатства? Почище кубка в руки полезло: скань, бусы, монеты, дирхемы. Да что я тебя вожу, как слепца. Как оправдываюсь. — Свиридов обиженно прихлопнул короб, погладил живот. — Бегу. Смотри сам.

Сам я сызнова перебрал находки в коробе по одной, на кувшинном черепке по плечикам перевитой веревочкой тянулся узор. Сидел мужик, изукрашивал. «Найден Ю. Костроминым, 2 августа с. г.», — ярлычок, я поднял взор.

— Лепная посуда, — пояснил лысый, стерегущий мои затруднения Костромин. — Этот век без гончаров. Узор простой: ямкой, насечкой. Щепкой ковыряли. — Он спустился. — Хочу предупредить, пока вы один. Вы товарищу прапорщику не целиком верьте!

— Да? А я уж…

— Нет, он, ясное дело, нахватался, но путает. Вам сказал: каменная печь. А по правде — глинобитная.

Я обождал, но он улыбался молчком, лишь кинул вдогон:

— Мы уж все как профессора московские! Наглядно! Армию отбуду, и на археологию!

Елена Федоровна так и грелась черепахой поперек пути, твердо соединив коленки, — переступать? Я сломил единственную, выгоревшую в кость травинку и запустил даме под шляпу, произведя щекотливое движение.

Хр-рясть! В моей руке остался размочаленный огрызок. Я заглянул под шляпу. Археолог уставилась в меня, равномерно переминая зубами отчекрыженную травинку:

— Кто?

— Я санврач, Елена Федоровна. Сегодня приехал.

— Врач. Кто?

— Я. Я и есть. Про кого ж я говорю? Дератизатор из Москвы.

— Кто?

— Я из Москвы. Вообще-то мы вдвоем, но второй наш, мой товарищ, он там остался, в Светлояре.

— Кто?

— Товарищ мой! Тоже врач! Сотрудник. Знаете, я пойду…

— Я кто?

— К-как? Ах, вы — кто? Вы — Елена Федоровна. — Я возвысил голос: — Женщина. Археолог.

Она села и гордо отплюнула траву.

— Я доктор наук! У меня ученики. Задремала… Находки?

Я сжал ее высохшее запястье — она неожиданно улыбнулась.

— Елена Федоровна, сбился с толку, хоть вы мне…

— Уже осмотрели городище? Выше открывается город: посад, кремль-детинец, пристань. Пристань означает: вода. Двенадцатый век. Тринадцатый век. Мое любимое время. Хотите отдыхать — за лопату. Тоскую по лопате. Не могу. Требуется научное руководительство. Пока археологов четыре. В ноябре академическая экспедиция. Мы открыли самую Россию. Еще одну. Они начнут соединяться. Не боясь слов, ценнейшее месторождение. Все отсюда родилось. Покопайтесь. Свежие люди удачливы.

— Елена Федоровна!

— Да? Я вас слушаю, дорогой товарищ, спасибо. Благодарю вас, всего доброго.

— Приятно балакать с тобой, хрен, хоть… Вон, последний круг, самое дно твоих циркачей — там что?

— Чтобы вам доступней понимать, там — неолит. Первое поселение, отработано. Находки теперь в городе, выше.

— Для какого рожна вам тогда бур?

— Бур. Нам не нужен бур.

— А вон то, что торчит? Хвост собачий?!

Она вытерла полой шляпы очки и вгляделась в мой указательный палец. Я процедил:

— На дно смотри, прости-тут-ка! — смотри.

— Ага, бурилка. Затея Свиридова. Глубже нет вещественных источников. Он хочет найти зерно. Беда везучих самоучек, выдумывают идею. Раскоп схож с древом: ствол, расходятся ветви. Он предположил — значит, в основании имеется зерно. Желает зерно добыть.

— Зачем?

— Пересадить в новую почву. Но там — мертвое материковое основание. И я-то знаю, — отняла руку у моих пальцев и скучно заключила: — Насколько оно мертвое. А вы. Не бегайте. Часто, что кажется низостью, всего лишь опыт. Вы приехали-уехали. Людям — жить. Всегда, — досказала здоровым, сильным голосом, отряхивая наголо показанные шортами еще плотные ноги, а я-то сперва… — А вы-то теперь… Нет, не надо бояться. — Я все равно подскочил, подхлестнутый автоматной очередью. — Зовут, обед. Тарелка. Санврач. — И посмеялась.

Я чуть не шлепнул ее по заду!

Ели честно: поровну и одинаковое. Я вклеился во вторую смену, чтоб в спину не дышали. Призывник Костромин раз лил щи с мясными нитками — обожжешься. Я похлебал, слупив попутно четвертушку черняги, а во-вторых, смял две тарелки пшенной каши с масляной кляксой посередке, загребая пшенку с краев, где остыла, и заключительно приложился к сладенькому питью, поданному в кружке, называемой в русской армии «фарфоровая», жижи на два глотка, а дальше я пошлепывал по донцу, отбивая налипшие яблочные кружки, понуждая их следовать к месту назначения — в чрево.