Я буду любить тебя вечно - Мария Метлицкая

Она еле дождалась отъезда.

Прощание было невеселым – свекровь и свекор смотрели на нее с недоверием и настороженностью: что будет дальше?

Золовки пытались улыбаться, но улыбки их были натужными, неестественными.

Старший брат похлопал Парвиза по плечу, словно с сочувствием.

В машине по дороге в аэропорт Милочке сделалось чуть легче. Скорее домой! Настроение стало отличным – от расставания с родственниками, от предвкушения скорой Москвы.

Она взглянула на мужа и взяла его за руку. Муж ее руку не пожал. Она удивилась. Ну что ж, хозяин барин! В конце концов, я не обязана пылко любить его родственников и все остальное, что к ним прилагалось.

В Москве, выйдя на улицу из душного и шумного зала аэропорта, она глубоко вдохнула и выдохнула – серое небо, затянутое тучами, и мелко моросящий дождь показались ей невозможно прекрасными. Где родился, там и сгодился, вспомнила она и улыбнулась. Да, это так! Любишь – смирись. Прими меня такой, какая я есть. В конце концов, не я звала тебя замуж и не я настояла на этом.

Но оказалось, что и Парвизу московская жизнь отнюдь не приносила огорчений и расстройств – он моментально, с удовольствием включился в привычный ее поток и течение. И снова бесконечные гости, премьеры и вернисажи, приемы в посольствах. Он чувствовал, как соскучился по Москве. Все это было живо, ярко, подвижно, радостно, знакомо и близко.

Пожалуй, он понял свою жену, он всегда старался ее оправдать. Это ему положено скучать по родине и семье – она ни при чем. Думал он и о том, что однажды – возможно, совсем скоро – им предстоит отъезд. Командировка закончится. И что будет дальше? Париж? Или Лондон? В конце концов, он дипломат. Но думать об этом ему не хотелось.

А Милочка была счастлива. Москва здесь, только протяни руку, за окном, за тяжелой дверью подъезда, где ее сразу обдавало запахом асфальта, бензина, прелых листьев и свежестью дождя.

Она никак не могла надышаться, вечерняя прохлада казалась ей раем, туманное утро вызывало восторг. Она радовалась дождю, прибившему старую пыль, запаху мостовой.

В тот год как-то быстро наступили холода – дождь без остановки барабанил по окнам и крышам, к концу месяца с неба полетела белая мелкая крупа, ненадолго укрыв мостовую, москвичи начали дружно возмущаться и ругать «несусветный московский» климат.

Радовалась, казалось, одна Милочка – ни бесконечные дожди, ни ранний снег ее не огорчали, дышалось легко и свободно, полной грудью, до самого глубокого вдоха.

Их закрутила светская и суетная московская жизнь, и Милочка пребывала в прекрасном и бодром настроении – на удивление мужу и, что удивительно, самой себе. Казалось, что все наладилось и исчезли ее тоска и печаль.

Но спустя полгода Милочка опять заскучала. Ей надоели светские рауты, бесконечная круговерть лиц – старых и новых. К тому же все оказалось похоже – те же демонстрации нарядов и украшений, сплетни и слухи, все те же разговоры про прислугу и детей. Все было знакомо и известно – ничего нового.

Все повторялось изо дня в день, будто крутилось колесо, а в нем, словно усталая пегая белка, вертелась и Милочка. Без всякой надежды на скорое освобождение.

Она хандрила и не желала выходить из дома. Снова много спала – до полудня или позже. Валялась, листала журналы и снова спала. К вечеру, к приходу мужа, она выходила смурная, недовольная, опухшая от бесцельного валяния и мутного дневного сна и хмуро кивала ему.

Он расстраивался, пытался ее растормошить, развеселить, обрадовать, чем-то увлечь, приносил подарки и вкусности, но Милочка не радовалась и ни на что не реагировала – вяло отмахивалась, вяло благодарила и просила оставить ее в покое.

Парвиз не спал по ночам, ворочался, вставал, курил и пил воду, а она безмятежно и, казалось, счастливо спала. Он смотрел на ее спящее и спокойное лицо и думал о том, как она ему дорога.

– Милая, милая, – шептал он. – Ну что же так… неспокойно?

Конечно, ему хотелось детей, как любому восточному мужчине.

С женой этих разговоров они не вели, но и не исключали эту возможность. Он решил, что это и есть единственный выход. Его любимая жена, его прекрасная Милочка проснется, встрепенется, очнется. Наконец появится смысл жизни. В ребенке, конечно, в ребенке! Какую женщину не красило материнство? Какую женщину материнство не спасало?

Спустя год Милочка забеременела. Почему-то сильно испугалась – сама не поняла почему? И еще сразу решила, что ничего не расскажет мужу. Пока? Если бы ее спросили, почему она утаила столь важную и прекрасную новость, она бы, наверное, растерялась и не ответила.

Спустя три недели Парвиз уехал в короткую командировку в Ленинград. На следующий день рано утром его жена, Мила Патруди, отправилась в Боткинскую больницу к знакомой гинекологине.

Уже к вечеру, к девяти часам, она была дома.

Муж позвонил в полдесятого.

Милочка взяла трубку и весело защебетала.

Настроение у нее было прекрасным.

Он удивился и очень обрадовался: кажется, жена приходит в себя! И быстро уснул легким и светлым сном – давно у его жены не было такого чудесного настроения!

Как хорошо!

И Милочка в ту ночь спала замечательно – крепко, без сновидений. Впрочем, со сном у нее всегда был полный порядок.

Ну а потом…

Жизнь снова потекла тем же знакомым маршрутом – тягуче и медленно, словно варенье с ложки.

День был похож на день, месяц на месяц. Их бесконечные выходы в свет стали давно неинтересны – все одинаково, одно и то же, к чему тратить силы и время?

Муж изо всех сил пытался ее тормошить – придумал усадить ее за руль автомобиля. Хорошая идея, а? Милочка отказалась.

Ей ничего не хотелось. Все оказалось блефом, обманом – вся эта сытая и красивая жизнь, о которой она и мечтать не могла. Ей было скучно. Была еще пара поездок в Бейрут, к родне мужа. И там опять все раздражало: суетливая и шумная родня, удушливая жара, снова душили пряные запахи и снова все было знакомым и – скучным.

Родные мужа теперь смотрели на него с сочувствием, понимали, что любимый сын совсем не счастлив с этой русской.

Не любит она его, горевала Зейнаб-ханум, совсем не любит!

И сердце матери плакало.

А потом Милочка и вовсе отказалась ездить в отпуск с мужем.

Через пять лет она похоронила мать. И только стоя у ее могилы, подумала вдруг, что больше никого у нее не осталось. Муж был не в счет.

– Мама, прости! – шептала она, смахивая с лица слезы. – Прости!

Уйти? А куда?

Идти было некуда – не возвращаться же в их с мамой комнату?

Этого и представить нельзя!

Муж терпел. Молчал и терпел. Лишь однажды, увидев слезы в его глазах, спросила: