Конец фильма, или Гипсовый трубач - Юрий Поляков

— А чем вы, собственно, можете нам помочь? — подозрительно спросил игровод. — Нам даже Скурятин не помог.

— Скурятин — чиновник. А я юрист.

— Юристы, как сказал Сен-Жон Перс, — это люди, которые с помощью закона попирают справедливость.

— Надо же! Никогда не слышал… Здорово! Ну, господа, не будем терять времени! У меня сегодня еще переговоры, а ночью я улетаю во Франкфурт… — Кеша мельком глянул на часы, с которыми его не пустили бы к Скурятину даже на порог.

— Надолго? — завистливо спросил Огуревич.

— Нет. Утром совет директоров, к вечеру вернусь. Итак, что мы имеем?

— Мы имеем? Хм… Пока Ибрагимбыков имеет нас! — скаламбурил Жарынин.

— Давайте, Дмитрий Антонович, не будем упражняться в остроумии! Если лично вам не удалось помочь Ипокренину, это еще не значит, что бой проигран! — сквитался Меделянский за платиновую дощечку для марсиан. — Я как председатель фонда «Сострадание» в некоторой мере отвечаю за судьбу ДВК и хочу знать реальное положение вещей. С чем мы идем в суд? Каковы наши шансы?

— А разве господин Огуревич вам не доложил? — удивился правнук.

— Конечно, доложил! — заволновался Аркадий Петрович. — В общих чертах доложил…

— Нет, господа, в общих чертах не годится, — покачал головой Кеша. — Чтобы правильно выстроить защиту, мы должны знать, сколько акций теперь у Ибрагимбыкова.

— Каких таких акций? — даже привстал от удивления Жарынин.

— Акций ЗАО МСУ «Кренино», — объяснил юрист.

— А если по-русски? — с некоторой угрозой спросил игровод.

— Закрытого акционерного общества «Медико-социальное учреждение „Кренино“».

— Та-ак, понятно… — Режиссер гневно прошелся по кабинету, с особой ненавистью почему-то глянув на портрет пучеглазой Блаватской. — И с каких это, интересно, пор?

— Да уж почти два года как акционировались… — вежливо доложил Кеша. — Я по просьбе дедушки помогал оформлять документы.

— Значит, мы теперь к ССС отношения не имеем?

— Почему же? У Жменя десять процентов акций, иначе он не дал бы согласие на акционирование.

— У Жменя лично или у Союза служителей сцены?

— Конечно лично! Странный вопрос! Так ведь, Аркадий Петрович? — спросил Кеша.

— Да… — пискнул директор.

— Оч-чень хорошо! — прогремел Жарынин. — Зачем вы это сделали?

— Мы решили, так будет легче доставать деньги и вести хозяйственную деятельность, — молвил Огуревич с вежливой скорбью человека, которому вот-вот набьют морду.

— Кто это — мы?

— Я, Гелий Захарович и Совет старейшин.

— Гелий Захарович, это правда?

— Увы, рынок беспощаден даже к старикам! — отозвался Меделянский, разглядывая шторы.

— В результате, — разъяснил молодой юрист, — тридцать процентов акций получили ветераны, передав их в доверительное управление Совету старейшин. Тридцать процентов — дирекция в лице господина Огуревича. И тридцать — фонд «Сострадание» в качестве оплаты за замену пришедшей в негодность сантехники и косметический ремонт здания. Десять процентов переданы Жменю.

— Теперь ясно! — грозно подытожил игровод. — То-то я смотрю: стоит мне у Регины или Вальки спросить про финансы, они только хихикают и щиплются.

— Я запретил им рассказывать. Это конфиденциальная информация, — вздохнул директор.

— Конфиденциальная? Значит, вы меня в темную использовали? Да если бы я знал… Мы уходим! — Режиссер рванулся к двери, увлекая за собой Кокотова, словно смерч — неосторожного путника.

— Погодите, стойте, Дмитрий Антонович, старики-то не виноваты! Надо спасать Ипокренино! — Лицо Кеши исказилось чувством мучительной ответственности — такое бывает у голливудского актера, когда он перекусывает наобум проволочку атомной бомбы, подложенной под родильный дом.

Игровод остановился у самой двери, испытующе посмотрел на вероломных соратников, скрипнул зубами, затем вернулся, сел в кресло и стал раскуривать погасшую трубку. Кокотов, предъявляя свою жизненную самостоятельность, потоптался у выхода и тоже остался.

— Ну, и как спасать будем? — спросил Жарынин, пыхнув дымом.

— Судиться! — объявил молодой Болтянский. — Иск я подал. Но хотелось бы знать, сколько акций скупил Ибрагимбыков?

— А разве это неизвестно? — удивился Дмитрий Антонович.

— Откуда? Может, вы и знаете, а я нет, — улыбнулся правнук. — Начнем с вас, Аркадий Петрович.

— Почему с меня?

— Вы брали в долг у Ибрагимбыкова. Сколько акций вы передали ему под обеспечение займа?

— В долг, у Ибрагимбыкова?! — взревел режиссер.

— Я не хочу, чтобы начинали с меня! — тихо крикнул директор и отвердел щеками.

— Ладно, начнем с вас, Гелий Захарович! У вас был пакет в 30 процентов. Надеюсь, они целы?

— Я не желаю, чтобы начинали с меня! — Создатель Змеюрика гордо откинул голову.

— Почему?

— Не желаю…

Соавторы переглянулись.

— Господа, господа! — с мягким психотерапевтическим нажимом воззвал Кеша. — Не надо сердиться. Я никого не хочу обидеть. Хорошо, начнем с меня.

— Почему с вас? — насторожился Жарынин.

— Все очень просто. Четвертый пакет, как вы помните, остался у ветеранов, и общее собрание передало его Совету старейшин, который возглавляет…

— Ян Казимирович, — кивнул игровод.

— Правильно! — продолжил правнук. — Но после того как уволили последнего охранника…

— Кризис… — пискнул в свое оправдание Огуревич.

— …Дедушка, опасаясь за целость акций, передал их мне на ответственное хранение, ибо из сейфа фирмы «Дохман и Грохман», где я имею честь служить, украсть акции невозможно. Но чтобы у вас, господа, не возникало никаких сомнений, я привез их с собой. Вот они…

Кеша набрал шифр на замочке и, открыв портфель, вынул оттуда папочку — тоже с шифровым замком. Кокотов прожил без малого двадцать лет при капитализме, но ни разу не держал в руках акций (что, возможно, и к лучшему). Он ожидал увидеть пачку красивых бумаг с гербами, серпами и колосьями, наподобие «чемадуриков» или облигаций госзайма, которые берегла до самой смерти бабушка. Но законник извлек из папки всего один листок с печатями-подписями и протянул его почему-то Жарынину со словами:

— Прошу убедиться!

— Все верно! — подтвердил игровод после того, как, водрузив на нос китайчатые очки, осмотрел листок со всех сторон. — Тридцать процентов ЗАО МСУ «Кренино».

— Кто еще хочет удостовериться? — спросил Кеша, пряча драгоценный документ в папку, а папку — в портфель.

— Мы вам верим, — сдобным голосом отозвался Огуревич.