Мир и хохот - Юрий Мамлеев

Однако такой смысл виделся предположительно, слова были обрывочны и не ясны.

Потом все кончилось. Все молчали, не зная, что и думать. Данила оставался не здесь.

— Ну и пусть будет пока не здесь. Может быть, он еще чего-нибудь скажет, — уважительно по отношению к Даниле вымолвила Алла.

— Правильно. Пульс у него нормальный. Пусть себе лежит. А мы стол накроем около него и сядем рядышком, — обрадовалась Ксюша.

Так и решили: не будить пока. Расставили столик с печеньем, бутербродами, конфетами, винцом и самоваром. И тихонько, с уважением к лежащему, расселись, поглядывая на него…

Когда же разлили чай, Данила вздохнул и открыл один глаз. Глаз был дикий и не вязался с текстом, который он произносил лежа.

Другой глаз упорно не открывался.

— Надо познакомиться, наконец, — сказала Ксюша. — Пусть он и с одним глазом. Ничего. Кое-что видать.

Но ответом была благоговейная тишина. Даже Толя отложил гитару.

«Хоть бы сказал тогда чего», — подумала Ксюша.

И вдруг открылся второй глаз, уже не такой дикий. Данила нехотя, помято приподнялся на диване.

— Прошу прощения. Со мной бывает иногда. Забылся.

— Вы, однако, на санскрите говорили, в забытьи-то, — заметила Лена.

— Во время такого не только на санскрите, а еще на каком-нибудь не существующем никогда языке заговоришь, — потверже уже определил себя Данила и добавил: — Водочки-то налейте. Заодно и познакомимся.

В шкафу тут же нашлась и водка. Вид у Данилы был отнюдь не сонный, даже в высшем смысле сна, но замешанный на сочетании всего мыслимого и немыслимого.

Взглянув на него, проснувшегося, все почти разом запричитали:

— Свой, свой… свой!!

Ксюша подскочила к Степану и поцеловала его— «молодец, Степанушка, своего привел!»

Данила мрачно оглядел присутствующих и мрачно сказал:

— Да и вы свои.

Дружба немного истерично, но состоялась. Сразу нашли общий язык, и беседа потекла, как будто давно знали друг друга. Но, с другой стороны, от Данилы веяло чем-то новым, непонятным и ошеломляющим. Один глаз Данилы иногда то закрывался, то опять открывался — непроизвольно, но как надо. Поражала в нем смесь дикости и интеллектуализма ангелов. Понемногу раскручивали перед ним и историю со Стасиком.

И когда наконец Даниле подробно, с особенностями, рассказали о происшествии в морге, а потом о появлении на автобусной остановке живого Стаса, — то Данила однозначно всех изумил. Закончили, а он ут-робно захохотал, а потом вообще расхохотался так, что Ксюша подумала: а ведь его не унять. Даже Алле — слегка от безумия — передался его смех.

— Что это вы так? — поинтересовалась Лена. — Если столкнетесь с этим в жизни, то небось вздрогнете.

— Да я и так давно вздрогнутый, — ответил Данила, широко улыбаясь. — А если серьезно, то это же счастье, если так… Пора ведь, пора наконец взорвать этот весь вселенский порядок. Надоел он, вот так, — и Данила сделал резкое движение. — Рождение, взросление, смерть, покойник. Нет чтобы из могилки-то выскакивать, погнив вволю, в мире земном снова погулять, поплясать, песенки спеть под гитару, а потом, может быть, по другим мирам, видимым и невидимым, как перекати-поле пошляться, потом вернуться опять — в ту же московскую метафизическую квартирку и покуролесить как следует, гномам морду набить…

— Хи-хи-хи, — Ксюша не могла удержаться.

А Лена внимала уже с упоением: Данила другим обернулся лицом.

— А то скушно, — произнес Данила, сокрушенно покачав головой. — На Руси веселие должно быть, а не этот идиотский вселенский миропорядок. Живые, мертвые… Тьфу! — Данила даже сплюнул. — Все иначе должно быть. А уж если посмотреть на теперешнее земное устройство и проекты в этом плане, так сказать, то здесь такая мертвечина, такая скука смертная будет — что у тараканов глаза на лоб полезут. Тут уж пути два: или превратиться в клопов, или впасть в безумие.

— Ну, это нас не коснется, — возразила Алла.

— Само собой. Я просто для смеха говорю. Мы не антиклопы, — кивнул головой Данила, отхлебывая водочку. — А вот вселенский порядок пора, пора порушить. Разве семнадцатый год — это революция? Ну, для истории, может быть. А по большому-то счету — так, курицам на смех. Мертвые не встали, сознание не расширилось. Великий поэт написал: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем». Оно, конечно, приятно, но уж больно противник ничтожный…

— Верно, — чуть взвизгнула Ксюша. — Мы не антиклопы! Вы кушайте пирожки-то все-таки, Данила Юрьевич!

— А вот если переделать строчки, — продолжал тихо Данила, — вот так, к примеру: «Мы на горе демиургам мировой пожар раздуем!» — это совсем другое дело, все-таки Боги, мироустроители…

— Браво! — вскрикнула Ксюша. — А я хочу, чтоб и пожар был, и самовар с пирогами рядом!

— Это по-нашему, по-русски, — вставила Алла.

— Но такой переворот не в человеческих силах только, — заметила Лена.

— Нужна подмога.

— Можно! Можно! — замахал руками Данила. — Ведь все связано — и человек, и Боги. Захочет человек — и высшие силы будут не против. Им самим, извините, на современный мир тошно смотреть, небось удивляются: ну ползунки, все кнопки свои нажимают, нет чтобы умереть и воскреснуть. Да дело вовсе и не в смерти или в бессмертии. Погулять надо, на Вселенную, в ее тайнах, глядючи. Грязное рацио выбросить. А ведь назревает, назревает что-то… А если о России, то Российская империя, СССР, Российская Федерация — это все оболочка, панцирь, а на самом деле была и есть одна Рассея-матушка, ничем в глубине своей тайной не тронутая. Одна Рассея, а по ней гуляет лихой человек — лихой в духе, в интеллекте. То непостижимое ищет, то песни поет, то около черной дыры пляшет или с погибелью в жмурки играет. И ничего, кроме Рассеи, нет! И ничего больше не надо!

Всех охватил какой-то необъяснимый восторг, ошеломляюще-бурный. Бросились целовать Данилу, обнимать. Степан и тот стал жать ему руку, глядя в его лицо как в бездну.

— Хорошо бы, если бы вместо Вселенной была бы одна Рассея наша, — выговорила Лена. — Ведь Рассея — это хаос, Россия — порядок, чтоб Рассею сохранить. Должен быть взрыв, не просто смена цивилизации, а нечто уму непостижимое. Если уж метафизично, то чтоб не отличить живых от мертвых, обыденную жизнь от Бездны…

— Не метафизично, а точно сказала Лена, — перебил ее Данила. — Хаос, великий хаос, в котором зерна непостижимого, — это наша Рассея. Золотые слова ваши, Лена: чтоб обыденная жизнь не отличалась от Бездны. Чтоб умирали и воскресали на глазах. Чтоб с Богами на ушко шептались — ну, это все еще цветочки! Непостижимое должно войти! И веселие посереди! Надоел весь этот порядок: вот тебе царство живых, вот те мертвых, тут умри, тут родись. Все по порядку, законы всякие. Пусть потемнеет небо и глас Божий скажет: «Гуляйте, ребята, гуляй, Рассея, что хочешь, то и будет, гуляй, страна, где невозможное становится возможным! Свободу даю, конец демиургам и всем золотым снам!»