Попугай в медвежьей берлоге - Максим Матковский

– Да вы ему проверку устройте, он хамзу вместо подставки на алифе напишет… или на строке! – настаивал я.

– Тихонько, я сказала… Удов Коран, между прочим, на украинский перевел, а что ты?

– А я составляю учебник.

– Какой еще учебник?

– Скоро узнаете.

– Мы собрались Реуцкую выгонять, – сказала заведующая.

Мать студентки вытерла новые слезки. Мне хотелось слизать эти слезки и проорать: зачем ей арабский, дура?! Не плачь, отдай ее в швейное училище или пусть идет работать официанткой!

– И правильно делаете, – сказал я. – Выгоняйте.

Реуцкая поджала пухлые губки и опустила голову.

– Позанимайтесь, пожалуйста, с моей дочерью дополнительно? – попросила мать.

– Какой смысл? – спросил я. – Арабский – это вам не игрушки. Тут всю жизнь угробить надо. И одной жизни не хватит. Десять часов в день учить, и то не выучишь.

– Она будет стараться, пожалуйста, – взмолилась мать.

– Буду стараться, – прошептала Реуцкая.

– Пятьдесят гривен за одно занятие, – сказал я.

Занимались мы два раза в неделю, обычно усаживались на четвертом этаже в маленькой аудитории под крышей, где никогда никого не было. Тишина. За окном кружатся крупные хлопья снега. Сидим за одной партой, перед нами раскрытый учебник. Реуцкая читает по слогам, я поправляю ее и думаю о ее ногах. Интересно, она случайно касается меня под партой? Интересно, зачем она прижимается ко мне плечом и так томно дышит.

– Что-то здесь совсем холодно, – шепчет Реуцкая.

– Странно, – говорю. – Мне совсем не холодно, батареи горячие. Жарко, как летом в Каире.

– Вы бывали в Каире?

– Не отвлекайтесь, – прошу я.

– А где вы еще бывали? У вас такие нежные руки.

– Никакие они не нежные!

– Вы играете на пианино?

– Еще чего!

А где мои руки?! Руки мои забрались под юбку.

Я трогаю ее грудь уже без всяких стеснений. Расстегиваю блузку, одна пуговица отрывается и катится по потертому паркету. Уверенный третий размер. Отлично! Что дальше? Родинка над пупком. Она целует меня в шею и облизывает горячим языком ухо. В брюках моих копеечных вспыхнул настоящий пожар. Пожарище. Сердце стучит, печень выпрыгивает, дыхание сбилось. Я отталкиваю ее и пячусь к двери…

– На сегодня все, – говорю я. – На сегодня хватит, спасибо.

В коридоре я застегиваю рубашку, поправляю галстук и жду, пока пройдет эрекция. Потом спускаюсь по лестнице, девчонки выходят из столовой, глядят на меня и посмеиваются. Парни у кабинета английского языка как-то странно хихикают. Будто бы все знают о случившемся!

У гардеробной меня останавливает профессор Удов, уж больно похож он на Хемингуэя: седая окладистая борода, хитрющие глазки, плечистый.

– Доброго дня! – говорит профессор.

– Ага… доброго, – отвечаю я. – Скажите, светило арабистики, а как вы напишете хамзу, если…

– Дружище, – говорит профессор. – Застегните ширинку… у вас же все торчит!

Вот что сказала мне студентка Реуцкая на следующий день:

– Поставьте мне на экзамене «отлично».

– С какой это радости? – спросил я.

– Да так просто.

– Вы еще попробуйте у меня «удовлетворительно» заработать.

– Вы поставите «отлично»… иначе…

– Иначе что?

– Иначе все узнают. Я сейчас же пойду в деканат и скажу, что вы ко мне приставали. Грязный… грязный преподавателишка! Любишь руки распускать?

– Ты сама полезла.

– Кто поверит? Я и расплакаться могу, между прочим.

Она скривилась, и по щекам действительно потекли слезы.

– Черт, – сказал я. – Черт. Не шантажируй меня, понятно? Поставлю я тебе, что хочешь, только отвали.

Я бы поставил, а ничего другого и не оставалось.