Когда осыпается яблонев цвет - Лариса Райт

А мама Егора… Да что о ней говорить? Даже Минька понимает, что бабушка «как бы есть», но на самом деле ее «как бы и нет». Это ему Маша, наверное, объяснить пыталась, а он в силу возраста подобрал вот такое удобное определение. Вроде детское, а лучше не придумаешь. Теперь, бывало, спросит у Егора, куда тот собрался. Услышит, что к бабушке, и молчит или просто тянет равнодушно: «А-а-а». Раньше все просился, хныкал даже, не понимал, почему нельзя. Это естественно. В его сознании бабушка – это тетя, заваливающая подарками и вкусностями, ни в чем не отказывающая, задорно улыбающаяся, постоянно зовущая в гости и рассказывающая о том, «как же она соскучилась по своему ненаглядному Майки». И другого образа нет. Зато есть подозрение, вернее, теперь уже уверенность, что где-то он все-таки существует (а как же иначе, раз Егор ездит), но знакомиться с ним, видимо, не стоит. Точно не стоит. Егор многое отдал бы за то, чтобы это было не так, но жизни в этом конкретном случае от него ничего и не надо. У нее для каждого свой расклад.

Вот для Маши, например, разложилось так, что на каждодневное участие бабушек в воспитании внука рассчитывать не приходится. И слагаемые этих обстоятельств и ее недоверчивого отношения к няням в сумме привели к усталости, раздражению и затрапезной (Егор даже вздрогнул от этого промелькнувшего в голове слова) внешности. Конечно, плохо так думать о жене. Тем более о жене хорошей и о жене любимой. И претензий-то к Машутке раз-два и обчелся. Готовит вкусно, дом в чистоте, а Минька воспитывается практически профессионально: плавание, шахматы, борьба, английский. Но главное – манеры. Сын спокоен, вежлив и рассудителен, и это, тут сомневаться не приходится, исключительно Машина заслуга. Егор что? «Привет, сынок. Пока, сынок. Как дела? Нормально? Ну, молоток». А у Маши система, у Маши понимание.

Странно это. Понимание таких глубоких вещей у нее есть, а тех очевидных, что на поверхности, нет. Отмахивается от них, как от несусветной чепухи, и продолжает двигаться в установленном для себя порядке: джинсы, кроссовки, хвост на макушке, мейкап по большим и очень редким праздникам».

Егор бросил взгляд на жену, изучающую меню, и подумал, что поход сына в первый класс, к сожалению, большим праздником для нее, видимо, не являлся. Маша сидела на стуле как-то неуверенно, бочком, словно чувствовала себя в кафе неуютно. Она будто извинялась перед официантами и посетителями за то, что зашла сюда. Весь ее вид (сутулая спина, нервно переплетенные под столом ноги, рука, теребящая угол скатерти) словно говорил: «Не беспокойтесь. Я только чуть-чуть посижу и уйду». Егору стало стыдно. И за жену, и за себя. Ему казалось, что все смотрят на них и видят несоответствие пары. Мужики наверняка теряются в догадках: «И что он нашел в этой мыши?» А женщины, конечно, сочувствуют Маше: «Сам-то нарядился гоголем-моголем, а на жену денег пожалел. Жлоб!» «Может, они и правы. Нет, не в смысле денег, конечно, а в том, что он виноват. Надо было быть понастойчивее. Найти какие-то другие слова. Говорить не сто раз, а тысячу. Возможно, если не переставать стучать в закрытую дверь, то рано или поздно тебе все-таки откроют. Но, черт возьми, он же тоже человек. И нет ничего предосудительного в том, что интересный мужчина хочет видеть рядом с собой симпатичную женщину, а не чучело».

– О чем ты думаешь? – Маша больше не рассматривала меню. Она, казалось, успокоилась: расправила плечи, подняла голову, подвинулась к спинке стула и даже улыбнулась. – Я буду капучино и фисташковое моэлье. Так о чем ты думаешь?

И почему женщины всегда так не вовремя об этом спрашивают?

– А что такое моэлье? – Егор попробовал уйти от ответа.

Маша тихонько засмеялась, запрокинула голову, и Егор невольно залюбовался: на шее пульсировала синяя жилка, и ему почему-то очень захотелось дотронуться до нее, а еще лучше поцеловать. Маша оборвала смех и сказала:

– Понятия не имею, что это за фрукт. – Помолчала и снова расхохоталась, выдавила сквозь смех: – Или овощ.

– Или гриб, – добавил Егор, и теперь они уже смеялись оба, и не было Егору никакого дела, что и кто о них подумает.

Моэлье оказалось печеньем. Маша, конечно, сказала, что она печет намного вкуснее, и они могли бы никуда не ходить. Только что наладившееся настроение мгновенно испортилось, стало каким-то фисташковым (ну не нравились Егору эти орехи, и все).

– Так о чем ты все-таки думал?

«Господи, еще и это!»

– Когда?

– Да вот пока я меню читала.

– Да ни о чем таком…

– А не о таком?

– Я… я… О Миньке я думал, вот.

– О Миньке? – Ясное дело, в голосе жены звучали нотки недоверия. – И что же ты о нем, интересно, думал?

Ох, Егор, не умеешь врать – не берись. Хотя для рекламного агента умение высосать из пальца целую стратегию – профессиональный навык. Так что врать Егор как раз умеет. Это и делает:

– Большой он у нас, Машуль. Скоро совсем взрослым станет. Новые друзья, новые увлечения.

– Девочки…

Егор почему-то смутился:

– Я вообще-то не это имел в виду.

– Нет? А почему? Школа – лучшее место для первой любви. Юность, горячая кровь, романтика. И беспокоиться нам с тобой не о чем. В этом смысле хорошо иметь мальчика.

Егору почему-то стало неловко от намеков жены. Мишка все-таки был еще мал и очень далек от половых вопросов. «Учился бы хорошо, а любовь – дело десятое», – сам себя обманул Егор.

– Расскажи мне о своей, – неожиданно попросила Маша.

– О чем?

– Не притворяйся, дурачок! О своей любви.

– О тебе? – Егор зажег в глазах искру кокетства и положил под столом руку на колено жены. Но Маша фыркнула, дернула ногой так, что Егор больно ударился костяшками пальцев, и упрямо повторила:

– О первой.

– О какой первой? – Он упрямо продолжал ломаться.

Маша разозлилась:

– У тебя их много, что ли, было? Первая – она и есть первая. Знаешь, случаются у людей такие детские страсти: любовь до гроба, поцелуи до изнеможения, постоянное нервное напряжение и чувство полета.

– Это уже взрослые страсти, Машуль.

– Слушай, Коваленко, ты меня достал! – В негодовании жена всегда называла Егора по фамилии. Обычно его это забавляло. В гневе Маша преображалась, становилась похожа на себя прежнюю: живую, волнующую. Но сейчас он даже не смотрел на жену, старался избежать ее пристального взгляда, а главное – нежелательного разговора. А Маша, казалось, не замечала его настроения. Продолжала настаивать:

– Колись давай! Не строй из себя красну девицу!

– Маш, – Егор надеялся, что голос будет звучать достаточно беспечно, а улыбка получится беззаботной, – ну что ты завелась, а? Ты моя первая любовь.

– Издеваешься? – Глаза жены ехидно сузились, но было видно, что ей приятно.

– И не думал.