Куда боятся ступить ангелы - Эдвард Форстер

- Стоит ли вспоминать такие пустяки? - Филип отвернулся, что­бы она не увидела, что лицо его расплылось от удовольствия. Изви­нение, которое было бы неприемлемо полтора года назад, сейчас по­казалось уместным и приятным.

Она не пропустила его замечание мимо ушей.

- В свое время вы не считали это пустяком. Вы мне сказали, буд­то он оскорбил вас действием.

- Я потерял самообладание, - ответил Филип беззаботным тоном. Тщеславие его было утолено. Достаточно было лишь проблеска учтивости, чтобы настроение у него переменилось. - А все же... что именно он сказал?

- Что раскаивается в своем поступке - сказал шутливо, как ита­льянцы всегда говорят такие вещи. Но о ребенке ни разу не обмол­вился.

Экая важность - ребенок, когда в мире опять все стало на свои места! Филип улыбнулся, рассердился на себя за эту улыбку и не­вольно улыбнулся снова - романтика вернулась в Италию, в стране не было больше плебеев, она сделалась прекрасной, любезной, оба­ятельной, как прежде. А мисс Эббот... она тоже была в своем роде прекрасна, несмотря на невоспитанность и ограниченность. Она не была безучастна к жизни и старалась прожить ее так, как считала нужным. И Генриетта... даже и та старалась.

В причинах, вызвавших столь превосходную перемену в Филипе, не было, собственно, ничего превосходного, и насмешки людей ци­ничных были бы вполне оправданны. Однако ангелы и прочие практичные личности отнесутся к сей перемене с благоговением и назо­вут добрым деянием.

«Вид со Скалы (небольшие чаевые) прекраснее всего на закате», - пробормотал Филип как бы про себя.

- О ребенке не обмолвился ни разу, - повторила мисс Эббот. Она опять отошла к окну и опять принялась водить пальцем по изящным изгибам. Филип молча смотрел на нее и открывал в ней прелесть, ко­торой не замечал раньше. Натура ее представляла поистине стран­ную смесь.

- Вид со Скалы - правда ведь он прекрасен?

- Что здесь не прекрасно? - ответила она мягко. - Но мне бы хо­телось быть Генриеттой, - добавила она, вкладывая в эти слова ка­кой-то особый смысл.

- Оттого что Генриетта?..

Она не пояснила свою мысль, но он заключил, что она отдала дань сложности жизни. Для нее-то экспедиция не была ни легкой, ни увле­кательной. Красота, зло, обаяние, вульгарность, загадочность - она тоже, хоть и против своей воли, признавала, что все это переплетает­ся в клубок. Ее голос взволновал Филипа, когда она вдруг прервала молчание словами: «Мистер Герритон, подите сюда, взгляните!»

Она убрала стопку тарелок с готического окна, и они с Филипом высунулись наружу.

Против окна, зажатая внизу захудалыми домишками, вздымается высокая башня. Это - ваша башня. Стоит воздвигнуть баррикаду от башни к отелю, и всякое движение будет перекрыто. Подальше, там, где улица близ церкви пустеет, Мерли и Капоки, ваши родственники, поступают так же: они господствуют над Пьяццей, вы - над Сиен­скими воротами. Горе тому, кто посмеет там показаться, он будет не­медленно убит либо из луков, либо из арбалетов, либо при помощи греческого огня. И остерегайтесь окон спальни, ибо им угрожает башня Альдебрандески. Не раз бывало, что стрелы вонзались в сте­ну и трепетали над умывальником. Хорошенько следите за этими ок­нами, а то как бы не повторились события февраля 1338 года, когда на отель неожиданно напали с тыла и тело вашего лучшего друга (вы с трудом признали его) выбросили с лестницы прямо вам под ноги.

- Она уходит вверх до самого неба, - проговорил Филип, - и вниз, прямо в преисподнюю. - (Верхушка башни ярко освещалась солн­цем, подножие, залепленное объявлениями, оставалось в тени.) - Не есть ли она символ города?

Мисс Эббот ничем не показала, что поняла его. Но они продол­жали стоять рядом у окна, потому что там было прохладнее и просто им было приятно так стоять. Филип открыл в своей соседке изяще­ство и легкость, которых не замечал в ней, живя в Англии. Узость взглядов ее была ужасающа, но все-таки она сознавала сложность мира, и это придавало ей трогательное очарование. Он не подозре­вал, что и в нем самом сейчас тоже больше привлекательности. Мы так тщеславны, что почитаем наш характер неизменным и неохотно признаем, что он изменился, даже когда перемена совершилась к лучшему.

На улицу высыпали жители - прогуляться перед обедом. Некото­рые остановились, разглядывая объявления на башне.

- Уж не оперная ли там афиша? - заметила мисс Эббот.

Филип надел пенсне.

- «Лючия ди Ламмермур». Маэстро Доницетти. Единственное представление. Сегодня вечером.

- Опера? Тут?

- Что ж такого? Итальянцы в Монтериано тоже умеют жить. Они хотят иметь все, как у людей, пусть даже это все - плохого качества. Вот таким образом у них и накапливается так много хорошего. Ка­ким бы скверным ни был сегодняшний спектакль, он по крайней ме­ре будет полон жизни. Итальянцы не умеют наслаждаться музыкой тихо, как это делают несносные немцы. Публика принимает посиль­ное участие в представлении - иногда более чем посильное.

- А нельзя нам пойти?

Он не удержался и съязвил, но не зло:

- Но ведь мы здесь, чтобы спасать ребенка!

Тут же он проклял себя. Оживление, радость в ее лице потухли, она стала прежней мисс Эббот из Состона, хорошей, добродетель­ной (уж это не вызывало никаких сомнений), но чудовищно скучной. Скучная, да еще полная раскаяния - что может быть убийственнее подобного сочетания? Он тщетно пытался преодолеть этот барьер, как вдруг услышал звук открывающейся двери.

Они виновато отпрянули от окна, как будто их застали за флир­том. Неожиданный оборот приняло их свидание. Гнев, циничность, непреклонная мораль вылились в дружелюбное чувство друг к дру­гу и к городу, который их принимал. И вот теперь в столовой появи­лась Генриетта, резкая, цельная, громоздкая - та же, что и в Англии: характер ее не менялся никогда, а настроение - только под большим давлением. Однако даже Генриетте не было чуждо все человеческое, после чая она подобрела и не сделала Филипу выговора (а вполне могла бы) за то, что он не застал Джино. Она осыпала мисс Эббот любезностями и без конца восклицала, что приезд Каролины - удач­нейшее совпадение на свете. Каролина не опровергала этого.

- Ты пойдешь к нему завтра в десять, Филип. Да, не забудь чек и не заполняй его заранее. Скажем, час на обсуждение дела. Нет, ита­льянцы так медлительны. Скажем, два часа. Значит, в двенадцать - ленч. Да. Ехать имеет смысл только вечерним поездом. До Флорен­ции я с ребенком управлюсь...

- Дражайшая сестра, остановись, пожалуйста. Даже пару перча­ток не купишь за два часа, не то что младенца.

- Ну так три, четыре часа, или же заставь его подчиниться анг­лийским привычкам. Во Флоренции мы достанем няньку...

- Генриетта, - остановила ее мисс Эббот, - а что, если на первых порах он не согласится?

- Таких слов для меня не существует, - веско произнесла Генри­етта. - Я сообщила хозяйке, что нам с Филипом нужны комнаты только на одну ночь, и я сдержу слово.