В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

свою очередь рассказывал много о тамошних студентах, хвалил их и, как я смутно теперь помню, оказался не бурбоном, но, сверх ожидания, очень милейшим и добродушнейшим человеком. Вера Дмитриевна пробовала встрять в разговор, но офицер – имени его до сих пор не знаю – очень мило осаживал ее, и она молча пила водку, бессмысленно покачивая пьяной головой. Принесли водку, потом еще принесли – много что-то приносили. Последнее, что я помню, – это какой-то багровый туман и в нем испуганное лицо Татьяны Николаевны.

А на другой день мой друг Катька, незримо присутствовавшая при всей этой истории, рассказала следующее. Я стал говорить офицеру нехорошие слова, ругал его, а он меня успокаивал. Но я его ударил, он меня тоже, и я свалился. Потом он дал мне воды, потом сели водку пить. Но я опять стал ругать его и полез драться, а он вынул шашку и хотел заколоть меня. Но я сказал: «коли!» – и он бросил шашку и стал целовать меня. И опять мы пили водку. Потом я схватил шашку, а он сказал: «коли!» – и я стал целовать его. И мы оба ругали Веру Дмитриевну и выгнали, наконец, ее вон, а она ругалась и звала дворника. Пришла Татьяна Николаевна, заглянула только в комнату и сейчас же ушла опять и до сих пор еще не приходила. А мы с офицером снова пили и снова дрались, пока наконец он не отвел меня в мою комнату и не уложил спать, строго-настрого приказавши не беспокоить меня. А сам оделся и ушел и, уходя, велел сказать Татьяне Николаевне, что он больше не придет.

Вот и конец. Недурно?

Николай подошел ко мне и, нагнув голову, приложил к ней мою руку. Сквозь его густые и жесткие волосы и я пощупал большую шишку.

– А вот и вещественные знаки… невещественных отношений! Ну что скажешь? – спросил он, выпрямляясь.

– А Татьяна Николаевна-то вернулась?

– Вернулась. Ну?

– Да что ж я скажу? Спать давай.

– Нет… хорош я?

– Что ж, ты психопат известный. А вот Татьяну Николаевну мне жалко. С одного вола две шкуры драли – ты и офицер.

– Как это так?

– Да так. Офицер от глупости, а ты от большого ума. А Татьяна Николаевна за вас обоих отдувалась.

– А что я должен был делать? Скажи!

– Убирайся ты от меня к черту. Спать – вот что делать, – и я решительно отказался отвечать на дальнейшие вопросы Николая. – Завтра поговорим. Вот тебе подушка, укладывайся.

Но Николай, несмотря на мои уговоры, ночевать не остался и отправился домой.

Недели через две собрался я, наконец, навестить Немоляева. Николай не слыхал, как я вошел. Он рисовал что-то и весело насвистывал. В соседней комнате, за той дверью, кто-то напевал недурненьким голоском ту же песню, которую насвистывал Николай.

– Коля, это что значит?

– А, отче Константине! Раздевайся, раздевайся!

– Что это значит? – указал я глазами на дверь. – Помирились?

– Тише говори, там слышно. Нет, я завтра на новую квартиру переезжаю. Приходи на новоселье.

– Что же это значит? – и я просвистал начало арийки.

– Это? – Николай рассмеялся. – Это, брат, парадокс!

<1897>

Оро

Сказка

Их было два друга. Один весь сиял горним блеском и был бел, как только что выпавший снег; его божественно красивое лицо было полно неземной прелести. Большие глаза, кроткие, ясные и глубокие, заволакивались дымкой печали. Звали его Лейо.

Другой был черный, как сама древняя ночь, угрюмый, худой, чудовищно безобразный. На месте одного глаза была красная, непрестанно сочащаяся рана; другой, глубоко запавший в орбиту, сверкал из-под хмурых бровей ненасытимою злостью, пламенной, не знающей покоя, ненавистью. Тонкий рот, с редкими острыми зубами, кривился в насмешливую гримасу или искажался нечеловеческой злобой, покрываясь смрадной пеной, дрожа и извиваясь волнистой линией, как ползущая змея. Движения гибкого, сухого тела были быстрые, кошачьи, царапающие. На волосатой груди и жилистых узловатых руках острые когти провели глубокие, незаживающие борозды.

Имя его было Оро.

Оба они носились в надзвездном пространстве с тех пор, как грозный Иегова изгнал их из рая. С легионами других злобных и мрачных демонов Оро восстал против власти. Огненными мечами архангелов мятежные духи были рассеяны по бесконечному пространству. С диким ревом и визгом уносились они, как бешеный поток, в непроглядный мрак бесконечности, где холодным светом мерцали отдаленные светила. И долго, смолкая, доносился до врат рая этот нечеловеческий, страшный визг.

– Куда ты? Останься, – обратился Иегова к Лейо. Кроткий, милый, он был любим всеми. Теперь он печально глядел во мрак за умчавшимися вихрем демонами. Белоснежные крылья трепетали от жалости и расправлялись к полету.

– Там мой друг. Я пойду к нему.

Иегова грозно нахмурил седые брови. Возмутилось Его еще не остывшее сердце.

– Иди и не возвращайся.

Плавно взмыли белые могучие крылья – и как клочок бумаги, уносимый бурею, как чайка, гонимая ураганом, мелькнули и исчезли в черной бездне.

Насмешками и глумлением встретили демоны кроткого Лейо. Воя и визжа от страшных ран, черные, обожженные небесным огнем, они с яростью рвали белые одежды Лейо. Ослепшие, они терзали друг друга, впиваясь острыми зубами в смрадное тело. Гонимые страхом, они со свистом рассекали колючими крыльями от века неподвижное пространство, теперь затрепетавшее вокруг них гневом и отвращением. Оро, с опаленным телом, безобразно скрюченным от нестерпимой боли, с лопнувшим и выплывшим глазом, с лицом, искаженным ненавистью, пожирающей самое себя, и диким страхом, от которого дрожали все его члены и дыбом становились обгоревшие, смрадные волосы, – подлетел к Лейо и железными когтями вцепился в его руку, слабым трепетанием ответившую на железное объятие.

– Зачем ты здесь? – шипел он, царапая руку. – Иди к своему Иегове!

– Я буду с тобой.

– Я тебя ненавижу.

Движением, полным любви и трогательной ласки, Лейо положил свою нежную руку на косматое плечо дьявола. Взвыл Оро и метнулся в сторону от безумной толпы, увлекая Лейо и летя с такой бешеной быстротой, что падающие звезды, мелькая, оставались позади них.

Прошли тысячелетия, а они все еще носились, не зная покоя, не зная отдыха. Окреп Оро, зажили его раны, – и еще злее, еще сумрачнее и насмешливее стал он. Беспощадные издевательства лились на кроткого Лейо. С дьявольской хитростью клал голову Оро на плечо друга; когда Лейо, радостный и любящий, прижимал к отвратительному чудовищу свою теплую, нежную щеку и смешивал свои золотистые кудри с его жесткими путаными волосами, Оро свирепо вонзал зубы в розовое тело. А когда