В холоде и золоте. Ранние рассказы (1892-1901) - Леонид Николаевич Андреев

запишем. Но дальше, дальше, поскорей кончить. Стал я приглядываться к Тане. Заметил я тут и грязь в комнате, да и общую неряшливость. Кофточка верхняя с кружевцами чистенькая, а белье грязноватое. Хорошенькая шейка тоже чиста только до ворота. Поразило меня в ней и полное отвращение к труду. Когда она не бывала со мной, она или валялась на кровати, или сидела на бульваре. Книги, которые я ей давал, читала неохотно и предпочитала слушать меня, когда я читаю. Скучала без меня страшно, и поэтому первое время провожала меня даже в Комитетскую столовую и ожидала меня на улице, к соблазну студентов. Видимо, помимо меня у нее не было никаких интересов. Рассуждения на несколько отвлеченные темы слушала рассеянно, зато очень любила слушать страшные рассказы. Обыкновенно поздно вечером на бульваре я пересказывал ей Эдгара По; она смотрела на меня расширенными глазами, по временам вскрикивала, пугалась пробежавшей собаки и прижималась ко мне. Теперь до меня частенько доносилась из-за двери ее ругань с матерью, причем меня поражала какая-то закостенелость, какое-то тупое равнодушие. Она произносила самые бранные, самые скверные слова, не меняя интонации, равнодушно. Меня они обе уже не стеснялись. Диалоги были примерно такого характера:

– Опять пьяна? – голос Татьяны. – А сдача где?

– Какая тебе еще сдача? – голос маменьки, от которого так и разит сивухой.

Минутное молчание.

– Какая ты мне мать? Ты черт, а не мать. Разве мать продает своих детей?

– А дети рожают разве в институте? – ехидно возражает мать.

– Ты же виновата.

– Врешь, врешь, подлая девчонка. Без меня пропала бы ты пропадом. Не я тебя устроила с Алексеем Егорычем? Не я, говори? Шкодить только умеете. – Сладеньким голоском: – А вот работать не угодно ли? – Грозно: – Танька, садись работать!

– А где работа? Ох, хоть бы Бог развязал меня с тобой. Вот пойду к адвокату и попрошу, чтобы мне дали опекуна.

– А я пойду в участок, чтобы тебе там желтый билет дали.

– Черт старый.

– Шлюха.

И так, с непродолжительными паузами, у них тянулось целый день. Старуха горячится, но тон Тани самый безотрадно деревянный. Иногда старуха полезет драться, но Татьяна Николаевна прикрикнет на нее, и та успокоится.

Я не раз упрекал Татьяну Николаевну, зачем она унижает себя до ругани. «Ведь это ж самой должно быть омерзительно».

– А что ж ей, старому черту, так и спускать?

– Таня, Таня…

Кокетливая улыбка, поцелуй – а через час опять та же история.

Вообще редкие попытки с моей стороны принять тон проповедника оканчивались полнейшей неудачей. Вслед за рассеянным взглядом появлялись наивные глазки, а потом поцелуи. Татьяна Николаевна вскакивала ко мне на колени, щекотала под подбородком и рядом других самых неожиданных выходок быстро сбивала бедного проповедника с его непрочной позиции. Пробовал я вызвать ее на разговор о ее заветных желаниях и симпатиях, для чего сам принимал тон легкомысленный и даже бесшабашный. Результаты оказались не из приятных. Так, я узнал, что пламеннейшим желанием Татьяны Николаевны было попасть куда-нибудь в хористки. И хотя слуха у нее было столько же, как и у тюленя, но она от своей «мечты» не отказывалась. Когда она рассказывала о своей прежней жизни, я не мог подметить ни одного звука раскаяния или сожаления. Все эти «Алексеи Егорычи» и «Иваны Петровичи» теряли свою индивидуальность и обращались в безличного «его», о котором и говорить не стоит. Зато с необычайной пластичностью и яркостью выступали отдельные картинки пьяного разгула, где-нибудь у Яра, и <с> цыганками, шампанским, а то и просто с коньяком. И как я ни добивался, а эти минуты бесшабашного прожигания жизни были, по-видимому, лучшими минутами в жизни Татьяны Николаевны, – по крайней мере, лучше их она указать не могла. Любила ли она?

Любила какого-то Сережу, у которого усики были стрелочкой и очень красивый кавалерийский мундир. Больше узнать о нем я ничего не мог, разве только то, что кроме Татьяны Николаевны он любил вообще всех женщин без различия возраста и национальности и «подло» изменял ей. Но все эти сведения, обрисовывавшие Татьяну Николаевну с малосимпатичной стороны и как будто подтверждавшие рассуждения моего друга Мефистоши, вместе с тем ни на йоту не изменяли моего положения человека, разрываемого лошадьми. Лишь труднее становилась задача – и ярче выступало мое бессилие, моя полная неспособность спасти гибнущего человека. Это не было просто случаем, курьезным или печальным, – это было для меня житейским экзаменом, на котором я блистательно проваливался. Как и на экзамене – вспоминались все зря потраченные часы, все ошибки и грехи, вольные и невольные. Меня гоняли по всему пройденному курсу – и ни на один вопрос я не мог ответить, и с скрежетом зубовным клял я всех педагогов, создавших из меня такую жалкую тряпку…

– Ну, много от себя зависит… – заметил я. – Неча на зеркало пенять, коли рожа крива.

– Справедливо, мой друг. Но как бы то ни было, а я всю неделю жарился на медленном огне – и естественно производил при этом далеко не грациозные движения. Скверно то, что я мучил Татьяну Николаевну – это всего хуже. То я горько иронизировал, то донимал ее своею холодностью, странными взглядами, насмешливой улыбкой или молчанием, полным сокровенного смысла. И когда мне удавалось задеть ее за живое, уколоть как можно больнее, – я чувствовал облегчение. Меня радовала и успокаивала та жалость, которую в эти минуты я начинал испытывать к ней. После холодных, мучительных, бесплодных размышлений живая жалость была так легка, так приятна. Жалея, я переставал понимать свои мучения, во мне смолкали все незваные ораторы, не о чем было думать, нечего разрешать, – все просто и ясно. Но жалость проходила скоро. И чем дальше, тем реже стала она являться, хотя чем дальше, тем крупнее и чаще были слезы на глазах Татьяны Николаевны.

Но, видимо, дело близилось к развязке. В один прекрасный вечер Татьяна Николаевна дала сильный толчок уже начавшему складываться во мне решению: порвать во что бы то ни стало.

– А что, Колечка, если у нас будут… последствия?

– Какие последствия?

Наконец я понял, что речь шла о детях, которые могут у нас быть. Я и забыл о них, вернее, не допускал их возможности, думая, что Татьяна Николаевна, как и многие ей подобные, обречена на бесплодие.

– Если будут у нас дети, я тогда тебя ни за что уж не отпущу! – заявила Татьяна Николаевна.

Как поразмыслил я на эту тему – света Божьего невзвидел. До сих пор вопрос шел только о Татьяне Николаевне, но тут он прямо