Доктор Данилов в Крыму. Возвращение - Андрей Шляхов

«Я бы с этим поспорил», – подумал Данилов, знавший немало начальствующих истеричек, в том числе и главных медсестер, но вслух ничего говорить не стал.

– … так и в личном, потому что с Барбаковым она поссорилась. В общем, уволилась Аня и больше о себе знать не давала. Вроде как совсем уехала из Севастополя. Судьбой ее никто особенно не интересовался, потому что за два последних месяца она, на нервной почве, со всеми разругалась. Кто-то над ней подшучивал, кто-то успокаивал недостаточно искренне, кто-то, наоборот, был слишком настойчив и под видом утешения пытался в постель затащить. Аня же была девушка с принципами, можно сказать – однолюбка. Кроме Барбакова, ни с кем не крутила. Но дело не в этом. Барбаков вскоре после Аниного исчезновения закрутил новый роман, с дочерью одной из своих пациенток…

– Это, вообще, очень правильное решение – имея больную маму, выйти замуж за врача, – сказал Данилов.

– Гениальное, можно сказать, – согласилась Катя. – Но и не в этом дело. Ну женился и женился – с кем не бывает. Развязка наступила на небольшой больничной вечеринке, посвященной бракосочетанию Барбакова. Анестезиолог Оксана Дерезюк напилась в стельку и, рыдая, поведала миру о том, что это она подбрасывала марлевые шарики Ане, потому что тоже любила и любит Барбакова и хотела таким образом устранить соперницу. С глаз, то есть из больницы долой – из сердца вон. Кто же знал, что Барбаков выкинет такой финт – женится на «посторонней» бабе? Оцените продуманность замысла, Владимир Александрович! Шарики Дерезюк пропитывала фальшивой кровью, которую готовила, смешивая красный и синий пищевые красители. Проносила их в кармане в операционную и, улучив момент, подбрасывала в тазик с грязным материалом.

– Штирлиц отдыхает! – восхитился Данилов.

– Да уж, куда ему до Оксаны, – хмыкнула Катя. – Как и следовало ожидать, на следующий день после гулянки Оксану уволили.

– И правильно, – одобрил Данилов. – Любовь любовью, а режим стерильности в операционной – это святое.

– Что примечательно – мнения сотрудников по поводу Оксаны разделились надвое. Мужчины, особенно хирурги, гневно ее осуждали, а женщины жалели, причем больше, чем Аню. У той хоть производственный роман в анамнезе был, есть, что вспомнить. А Оксана – кругом несчастная. Взаимности не дождалась и вдобавок работы лишилась. Ей тоже пришлось уехать, потому что в Севастополе после такого ее никто из главврачей на работу брать не хотел…

– Можно? – Дверь кабинета приоткрылась. – Я слышу, у вас тут разговоры совершенно не деловые.

– А подслушивать, между прочим, нехорошо! – Катя вскочила на ноги и грудью бросилась на амбразуру, то есть на щель. – Кто вы такой?! Посторонним сюда нельзя!

Незваный гость оказался проворным. Не обращая внимания на Катины слова, он вошел в кабинет, изящно обошел Катю, которая уже растопырила руки, и положил на стол перед Даниловым лист бумаги с круглой синей печатью.

«Корреспондент газеты «Севастопольские новости» Выхрыстюк Станислав Грацианович командируется на Станцию скорой помощи г. Севастополя для выполнения служебного задания…» – прочитал Данилов.

Пока он читал, Станислав Грацианович Выхрыстюк успел сесть на стул, на котором раньше сидела Катя, и выложить из черной кожаной сумки на стол диктофон, блокнот и две ручки – черную и красную. Катя, обалдевшая от такого самоуправства, стояла посреди кабинета и выжидательно смотрела на Данилова.

– Товарищ из газеты, – сказал ей Данилов, откладывая бумагу в сторону. – Станислав Грацианович, хотите кофе или чаю?

– Нет-нет, спасибо, – затряс лохматой головой корреспондент. – Ничего не надо.

Не надо так не надо. Катя собрала со стола на поднос чашки с недопитым кофе и вазочку с шоколадными конфетами и ушла. Дверь нарочно прикрыла не до конца, чтобы слышать, о чем пойдет речь. Данилов это заметил, но ничего говорить не стал – пусть слушает, не надо будет потом тратить времени на пересказ. Пока Катя убирала со стола, Данилов рассматривал корреспондента. На вид тому было лет двадцать, от силы – двадцать два. Будучи врачом, Данилов довольно точно умел определять возраст на глазок. Станислав Грацианович был высок, тощ, длинноволос, причем подстрижен криво, с уклоном в правую сторону, и расхристан. Жидкая юношеская бороденка, драная футболка, размера на два больше необходимого, драные джинсы, замысловато-разноцветные татуировки на предплечьях, серьга в левом ухе, на безымянном пальце правой руки кольцо в виде согнутого гвоздя, сумка с бахромой, кроссовки просят каши и щетки. Станислав Грацианович напомнил Данилову сына Никиту, студента психологического факультета МГУ. Один в один, только татуировок на руках нет и перстень у Никиты не в виде гвоздя, а с черепом. «На кого ты похож, балбес!» – ужасалась Елена. Титул «балбеса» Никита получил после того, как наотрез отказался продолжать врачебную династию и поступил на психфак. Данилову было все равно – лишь бы Никите нравилось, а вот Елена сильно переживала. И потому, что считала медицину лучшей профессией на свете, и потому что в медицинском мире могла чем-то помочь сыну (не последний, чай, человек – замглавврача московской «скорой»), и потому, что решение Никита принял не посоветовавшись ни с ней, ни с Даниловым. Объяснил свои мотивы он кратко: «Насмотрелся за шестнадцать лет на эту вашу медицину». Елена потом вздыхала – надо было дома больше хорошего о работе рассказывать, а то все разговоры о косяках да о проблемах.

– Итак, Станислав Грацианович, что вас к нам привело? – с улыбкой спросил Данилов.

Корреспондент уже успел раскрыть блокнот и взять наизготовку черную ручку.

– Я пришел к вам по поводу вызова к гражданке Поминкевич Кристине Борисовне, одна тысяча девяносто первого года рождения, по адресу: улица Генерала Лебедя, дом шестьдесят два, квартира сорок»…

«Женщина, двадцать четыре года, беременность двадцать восемь недель, кровотечение из влагалища», – вспомнил Данилов. Вот как, оказывается, бывает. Пишут жалобы не на станцию и не в департамент, а сразу в газету. Интересная особенность местного менталитета. В Москве в газеты принято отправлять копии жалоб в департамент. Или в департаменте тоже получили жалобу, но не стали давать ей хода?

– У нас есть сведения, что врач, который был на этом вызове, вел себя неподобающим образом, – продолжал Станислав Грацианович. – Нагрубил пациентке, избил ее мужа, короче говоря – нарушил все заветы Гиппократа. К сожалению, фамилия его осталась неизвестной, но, насколько я понимаю, найти его несложно. У вас же ведется регистрация вызовов, так?

– Ведется, – кивнул Данилов. – Но в данном случае уточнять нет необходимости, потому что на этом вызове был я.

– К вам тоже поступила жалоба, и вы там успели побывать? – спросил корреспондент и схватил со стола диктофон. – Ой, совсем забыл! Вы не против, если я стану записывать наш разговор? Не для каких-то там целей, а только для того, чтобы ничего не упустить.

– Записывайте, конечно, – разрешил Данилов. – Только вы меня неправильно поняли. Это я был на том вызове. Я совмещаю на линии на полставки. Нехватка кадров большая, вот и приходится.