Мужчины и женщины существуют - Григорий Каковкин

Вскипел чайник. Людмила достала большие кружки и Хирсанову определила самую красивую, с подробно расписанным шотландским гвардейцем, стоящим на карауле у королевского дворца в Лондоне. Бросила пакетики, залила кипятком. Спросила у Хирсанова про сахар и получила из глубины тихое:

— Нет.

— Нет, так нет.

Она понесла ему обжигающий чай в полумрак книжных улиц, которые знала, как свои пять пальцев. Людмила хотела, чтобы это было именно здесь, думала об этом с того момента, как вошла и нажала на кнопку чайника — закипала вместе с водой.

Кирилл сделал несколько мелких глотков.

— Мне страшно говорить тебе, но я хочу — теперь я хочу — здесь. Ты еще не передумал?

Хирсанов поставил кружку с гвардейцем на край книжной полки, — теперь шотландец нес караул тут — обнял и поцеловал ее.

Хирсанов ушел рано утром, взяв у Людмилы несколько рублей на метро. Прежде чем взять у нее деньги, он вдруг стал зачем-то обещать, что его люди вычислят этих милиционеров и даже придут к ней извиняться. Хирсанов считал, что эта история посеяла сомнение в его мужской силе, не только сексуальной, этот вопрос он закрыл ночью, но и в силе всемогущего мужчины, обладателя золотого червонца, карточки, талона, корочки, обеспечивающей вход на все этажи. Ему казалось, что его новая женщина сомневается в его высоком положении. Он говорил о том, что сопляков в милицейской форме размажут по стенке, но уже точно знал, что ничего делать не будет — пусть кормятся дальше, потому что страна должна оставаться тем, чем она была и есть, и совершенно не обязательно бросаться ее переделывать, даже если тебя сильно обидели.

— У каждой игры есть свои правила, — нашел он такую фразу, верную и для того, что думал, и для того, что говорил Тулуповой. — У каждой игры.

Но он знал и самое простое правило, позволяющее оставаться наверху, — сжуй свои сопли или тебя сжуют.

— Давай по двести грамм чая и вперед, — по-армейски пошутил он, когда чай был разлит по чашкам, и посмотрел на шотландца, караулившего королевский дворец.

— Эта кружка теперь будет моя.

— Она тебе понравилась? Возьми себе.

— Нет, я буду к тебе приходить и пить из нее.

— Приходить сюда больше не надо.

— Почему?

— Не надо. Мы исполнили твою фантазию и все, — сказала Людмила, она хотела, чтобы он быстрее ушел и лучше бы молчал, как это правильно делал минувшей ночью.

Утро всегда давалось ей с трудом, со всеми мужчинами. Она ненавидела себя, свое лицо, свою слабость, свою ночную страсть и искренность. Безжалостный утренний свет разрушал темный ночной соблазн единения.

Когда оконный проем стал светлеть, они оделись. Она увидела, как он устал. Его щеки обвисли, и на них проросла седоватая щетина, а брови, оказывается, были чуть асимметричны. У него закрывались глаза. Видя его муки, она достала из тумбы письменного стола потертый плед, что использовала зимой в морозы, когда отопления в библиотеке не хватало, — расстелила на полу, села, прислонившись к торцу книжного шкафа, и предложила ему лечь рядом, а голову положить на колени. Засыпая, он думал о еде, о том, что омары и устрицы не оставляют чувства сытости, а вредная для его возраста киевская котлета, которую она хотела, или бифштекс с кровью много лучше. Тулупова думала, что спать на полу с любимым человеком очень здорово, но “любимый” теперь, в ее случае, самое бестолковое слово.

На коленях лежал нормальный, симпатичный, щедрый и сексуальный мужчина, к которому не было никаких личных чувств, нет, она его любила, как воспитательница в детском саду любит детей. И гладила по голове, рукам, но без всякого чувства и мыслей, рефлекторно, как чужих кошек и собак. Была довольна — мужчина есть. А утром, он вдруг начал что-то говорить, тупо шутить и объяснять, а она мечтала об одном, чтобы он ушел быстрее — пусть с ее любимой кружкой с шотландцем, пусть забирает и ее. Он, кажется, много чего за эту ночь забрал, но все потом, потом…