Мужчины и женщины существуют - Григорий Каковкин

— Ма, у тебя новый мобильник? — спросила сонная Клара, передавая телефонную трубку с настойчивым звонком. — Скажи, чтобы так рано в субботу не звонили.

— А сколько времени?

— Не знаю, я еще сплю.

— Да, Аркадий, да, — она сразу догадалась, что звонит он. — Сколько времени? Полдесятого?!

“Божешь ты мой, как не хочется никуда ехать”.

— С ума сойти! Я все помню. Значит, я проспала. Давайте в двенадцать. Я думаю — это нормально. Я должна еще собраться. Мне выговор объявляйте, Аркадий, выговор.

— Я разработал маршрут. Специально. И погода хорошая.

— Да, с погодой нам повезло.

Тулупова посмотрела в окно, которое сияло предательски ярким солнечным светом. Хотелось дождя.

“Какая я шалава”.

Еще вчера она помнила, что обещала пойти с новым настойчивым мужчиной по городу, хотела отказаться, перенести, но потом долго сидела одна. Перед этим готовила на субботу обед и забыла зайти на сайт и отказаться. Теперь было неудобно. Она все время помнила о нем, он как какой-то предмет, не нашедший должного места в доме, попадался на глаза, возникал в мыслях о себе, о счастье.

Аркадий не был никогда женат. В анкете знакомств написал, что старый холостяк. Его учтивый, немного дрожащий голос выдавал в нем московского старшеклассника из специализированной, элитной школы. Дочь Клара называла таких — “ботаник”, или “ботан”, восхищалась ими и презирала. На одной фотографии с сайта Тулупова видела фигуру небольшого человека около Эйфелевой башни, по сути, почти точка, восклицательный знак в коричневых джинсах и клетчатом пиджаке, зато железная конструкция получилась какая-то необычная, непохожая на ее привычные туристические изображения. На второй он сидел в старинном кожаном кресле с боковинами, лицо было видно хорошо, но при съемке не хватало света, и фотография получилась желтая, с зерном, скорее всего, сделали с телефона.

Тулупова, когда повесила трубку, не смогла себе четко представить, с кем предстоит свидание. Она зашла в интернет, нашла его страницу, проглядела еще раз фотографии, прочитала бессмысленную переписку из 138 сообщений, но не вспомнила, почему откликнулась, почему оставила телефон. Какие-то настроения всплыли в памяти…

Ехала в метро — не волновалась, не переживала, ни один душевный мускул не дрогнул. Увлеченно следила за извивавшимися по стенам туннеля электрическими кабелями и чуть не проехала пересадочную станцию. Выскочила. Перевела дух. И, поднимаясь по эскалатору, подумала о том, что нет ничего — ни интереса, ни желания, не хочется никого видеть. Было ощущение сора, людской помойки, сборища несчастных, лузеров. И именно сюда она попала. Бегают, суетятся, пишут всякую чушь на сайте, на что-то надеются, ищут “свои половинки” — просто смешно, и она ко всему этому причастна. Зачем, куда она идет — бесполезно ждать поезда, на который опоздал.

Она вышла из метро и, как условились, набрала номер.

— Я приехала. Вы где?

— Я вас вижу, — сказал Аркадий и через минуту перед ней стоял совершенно необычный, цветной человек, довольно высокий и худой.

Самое главное в нем — фиолетовый с узорами шарфик. Он кокетливо выглядывал из-под застегнутого на все пуговицы буклированного пиджака. Кажется, все того же, с фотографии. Ткань пиджака была с большими квадратами, а на рукавах — декоративные заплатки. Аркадия будто срисовали с обложки модного журнала, но пятнадцатилетней или, быть может, даже тридцатилетней давности, затем несколько раз постирали, добротно отутюжили с паром, все несколько подсело, поблекло, но носить еще можно. И будто мама ему сказала: не беда, ты все равно у нас самый любимый и хороший, вот, все равно, самый любимый и самый хороший, и тот, кто тебя не полюбит, ничего не понимает ни в мужчинах, ни в женщинах, ни в жизни. И его одежда, и лицо, и глаза, и волосы — все свеженькое, выстирано, цветно, опрятно.

— Здравствуйте. Я — Аркадий. Я вас сразу узнал. Вы представляете, Людмила, в какой день мы встретились?! — сразу начал экскурсию Аркадий. — Сегодня пятнадцатое сентября, именно в это время Наполеон входил в Москву, а она горела. Ее подожгли.

— Я слышала.

— Что вы слышали, Люда? — с интонацией допроса спросил Аркадий. — Что?

“Он, наверное, еще сумасшедший”.

Она вспомнила, как в Червонопартизанске на вокзале все немногочисленные поезда встречала немолодая женщина, разряженная в красные рюши, с напудренным лицом и ярко крашенными губами. Для всех сойти с ума — это значило быть ей.

— Я слышала, что Москву подожгли. Но не знала, что это было пятнадцатого.

— Или четырнадцатого. Скорее, пятнадцатого. В разных источниках по-разному, людям свойственно ошибаться и забывать, — сказал он и предложил идти дальше.

— Какая погода! — восхитился Аркадий.

— Солнце, — сказала Людмила.

“Мы, наверное, так и будем ходить и говорить: “какая погода — солнце;

солнце — какая погода”.

— Бабье лето.

— Да.

— Последние деньки.

— Да.

“Он меня раздражает”.

Они еще прошли немного, и Людмила спросила:

— Ну и что там с Москвой?

— По приказу графа Ростопчина Москву подожгли. Он был градоначальник, а французы считали, что то, что он сделал, это признак фанатичного патриотизма и варварства. Дикого. Приказать поджечь город — это надо додуматься! Представляете, какая бы сейчас была Москва. У нас не пишут о том, что никакого плана ведь не было — сдавать Москву и тем более поджигать. Какой мог быть план?! Просто делали назло — не доставайся ты никому. И все. Для России это нормально. Это не Франция, это наш почерк. А вот вы представляете, что было бы, если бы Наполеон победил? Граф Ростопчин не приказал бы поджигать Москву. Кутузов, скажем, умер не в 1813-м, а годом, двумя раньше. Французы поселились бы в Москве, осели, завели русско-французских детей, понастроили костелов. Пол-Москвы детишек говорили бы по-французски, как их “рара”. Завели республику…. Десять — двадцать лет западной оккупации и история пошла бы по-другому. Крепостное право отменили бы сразу. Не было бы никакого Ленина — Сталина. Вам интересны эти фантазии?

— Интересны. Но лучше держаться фактов, — сказала Людмила. — Я слышала, говорят так — история не любит сослагательных наклонений.

— Я вас такой и представлял, — сказал Аркадий, еще раз осмотрев Тулупову быстрым страстным взглядом. Все, что он говорил, было придумано им только сейчас, когда он увидел ее — маленькую, стройную для своих лет женщину и ее грудь, увлекавшую в бесконечность тепла декольтированной складки.

— А я вас совсем никак не представляла. Никак.

— Почему? — спросил Аркадий.

— Не знаю.

“В моей жизни уже встречались мужчины, любители истории. Наверное, хватит. Что об этом говорила Шапиро?”