Сорняк - Джузеппе Грассонелли

Несколько минут я молча смотрел на нее, а она, покраснев, старалась уклониться от моего пристального взгляда. Да, определенно, Лидия была красива. Наконец я попрощался с ней и заметил у нее на предплечье темное пятно. Я не стал любопытствовать и вышел из клуба.

В те дни я охотился за деньгами. Я сильно в них нуждался: наша затяжная война требовала больших расходов, и я не мог идти на риск, грозивший тюрьмой. Следовало соблюдать осторожность, особенно в приобретении оружия – враги быстро догадались бы, против кого оно будет использовано.

Я начал понимать, что играю в очень опасную игру. Я сильно изменился: стал настороженным, сдержанным, задумчивым. Избегал ссор, не вел себя, как неразумный мальчишка, которому все нипочем, и старался не мелькать напрасно в людных местах. После убийства родных я стал другим человеком. Я даже не слишком доверялся Фофо.

“Спокойно, Фофо, не волнуйся, у меня все в порядке. Я иду к Микеле или еще к кому-нибудь…” – говорил я ему всегда. Я любил Фофо и не хотел втягивать его в войну: я едва избежал покушения в Дюссельдорфе, и Фофо лучше держаться подальше от меня. Если бы он попал в беду, я не простил бы себе этого.

С гневом и ужасом вспоминаю тот день вскоре после бойни, я тогда жил у своих родных в Дюссельдорфе.

Возвращаясь с прогулки, я заметил странное оживление возле дома: полиция досматривала двух человек в машине, припаркованной в неположенном месте. Чуть поодаль я увидел коренастого бородача – казалось, он прятался за рекламным щитом. Я мгновенно свернул на платную парковку, быстро взобрался на площадку верхнего этажа и сверху смог лучше рассмотреть, что происходит.

Полицейский, закончив досмотр, ограничился тем, что пожурил водителя за нарушение правил, вернул ему документы и пошел прочь. Когда полицейская машина уехала, бородач сразу же подошел к машине нарушителя и что-то сказал ему: я распознал сицилийский говор.

– Пора убираться отсюда! – почти крича, ответил тип за рулем, добавив, что у полиции уже есть некоторые сведения. Бородач пробурчал что-то вроде: “Хорошо, хорошо”.

Я мигом вспомнил, что в отдел регистрации иммигрантов на Сицилии я сообщил все данные о своей родне в Дюссельдорфе. И догадывался, кто мог разболтать эти сведения. Со стукачом я еще расквитаюсь, но сначала должен выяснить, кто эти люди из машины. Я узнал это несколько лет спустя из уст того самого типа за рулем – тогда я не знал его, а впоследствии он стал моим союзником. Он рассказал, что бородач был его земляком, по имени Миртилло. Они с братьями наводили страх на всю деревню. Безжалостные преступники, хладнокровные убийцы. Возможно, мне самому пришлось бы разделаться с ними.

Я не стал возвращаться к родственникам домой и сел на первый поезд до Гамбурга, стараясь успокоиться и не терять головы.

В Дюссельдорфе, убеждал я себя, опасность мне больше не угрожает, ведь убийцы поняли, что их опознали бы, попытайся они свести со мной счеты. Полиции известны их имена и внешность, и, если бы меня убили, их вычислили бы мигом. Это верно, как дважды два. Я мог не тревожиться.

Но, в любом случае, мне следовало уехать, я и так потерял много времени на подготовку к мести. Мои основные враги находились за решеткой, но скоро их освободят, и нужно встретить их в полной боевой готовности.

Есть фотография, которая служит мне закладкой в книге. Время идет, цвета на снимке тускнеют, но все равно эта фотография останется моей любимой и всегда будет лежать между страниц моих любимых книг, пусть даже совсем поблекшая.

Я помню момент, когда она была сделана. Мы только что пообедали, дед сидит во главе стола: очки на переносице, футболка, добродушное лицо. Я стою рядом, держа деда за руку. Я был счастлив и вовсе не подозревал, что несколько часов спустя, тем же вечером, деда пристрелят, как собаку.

Сегодня ночью я снова видел его во сне. Он чаще других снится мне. Чаще отца и матери. И я всегда вижу его живым, хотя потом особенно остро осознаю, что дед мертв. Это всегда простые, бесхитростные сны, которые переносят меня в дни отрочества.

Не проходит и дня, чтобы я не вспоминал деда. Его лицо с широкой улыбкой постоянно всплывает в памяти, сопровождая каждую мою мысль. И каждое мое действие – читаю ли я, умываюсь ли, ем, пью, бегаю, качаю пресс, пишу, учусь. Он всегда там, в уголке памяти. Иногда дед так добр, что приходит пожелать мне спокойной ночи.

А я все более убеждаюсь, что мой дед был особым человеком, настоящим мудрецом. Он передал мне настоящую свободу мысли, редкий дар в мире старых ханжей.

В семь лет дед подарил мне первый кожаный мяч. Мяч был таким красивым, таким тяжелым для моих маленьких ручек, таким блестящим. Я не мог на него налюбоваться. Некоторое время я даже не осмеливался с ним играть.

В восемь лет дед подарил мне первый велосипед и научил быстро крутить педали.

А однажды без предупреждения выбросил меня из лодки в море, чтобы я научился плавать. Я быстро превратился в настоящего ныряльщика. Страх глубины был мне неведом, и я мгновенно выучился разным техникам погружения. В итоге я мог находиться под водой дольше всех своих товарищей.

На ум приходят маленькие и великие истории, рассказанные дедом, – в том числе истории времен Второй мировой войны, в которой он участвовал в качестве добровольца и служил на английской подводной лодке, обладавшей мощным оружием – радаром. Я размышлял о многих вещах, которым дед меня обучил: от рыбной ловли до принятого у моряков способа ориентироваться по звездам, распознавать направление ветра и характер течений, вязать морские узлы. Он научил меня относиться к морю с почтением. “Это чуждая нам стихия”, – повторял дед.

Другой его страстью была политика. Портреты Маркса и Ленина висели в каждой комнате его большого дома. Ленина он мог цитировать по памяти: “Раб, сознающий свое рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб^[13]”.

В восьмидесятые годы дед поддерживал Энрико Берлингуэра^[14], чьи политические взгляды он всегда разделял. Помню, как он сердился на своих земляков и убеждал их голосовать за коммунистов ради освобождения страны от губительной и коррумпированной власти Демократической Партии, которая опиралась на священников, продажных политиканов и мафию. Дед говорил это в те времена, когда официально отрицалось существование мафии.