Золушки на грани - Ольга Лукас

Сжег Иван-Царевич лягушачью кожу, и сидит довольный. Теперь-то Василиса свободна от этого проклятья, теперь она всегда будет рядом с ним, в своём истинном облике!

Василиса на кухне похлопотала, пару страниц диссертации написала, довязала свитер, поправила перед зеркалом и без того совершенный макияж – и к мужу. А тот сидит перед камином, и наблюдает, как ненавистная буро-зелёная шкурка в огне корчится.

– Что же ты наделал! – всплеснула руками Василиса, – Я ли тебя не предупреждала?

– А что, всё плохо? – удивился Иван-Царевич, – Я думал, ты обрадуешься. Ну, что я её сжег. Теперь мы всегда будем вместе, и тебе не надо будет то и дело ударяться оземь, чтобы стать человеком. Это же, наверное, больно?

– Не больно. Уметь надо оземь ударяться, – отмахнулась Василиса, – Ты помнишь, что папенька мой – могущественный волшебник?

– Ой, – задумался Иван-Царевич, – Теперь он прилетит и спалит нас огнём? Я не позволю ему причинить тебе зла! Я во всём виноват! Пусть весь огонь достанется мне!

– Отлично придумано! Я, значит, буду в человеческом обличье, вся такая распрекрасная, а тебя пусть папа огнём сожжет? И на черта мне тогда человеческое обличье? Да не бойся, не бойся, ничего тебе не будет.

– Тогда – ура? Я побежал за шампанским?

– Какое там «ура». Надо новую лягушачью кожу где-то раздобыть. Вот это – проблема, а остальное – пустяки, решим как-нибудь.

– Зачем же тебе новая кожа, Василисушка? Ты без неё такая красавица!

– Ох, прав, прав был папа – надо было в черепаху.

– Что – в черепаху?

– В черепаху меня надо было превращать, у неё шкура толще. Ну, а я, конечно, по молодости лет воображала, что хиртее, мудренее своего отца уродилась. Теперь придётся к нему на поклон идти, выслушивать его колкости.

– Я, моя милая, видимо, что-то не понимаю. Ну, бывает такое с нами, царевичами. Не колдовского ведь я роду, а так – царского. Ты уж объясни толком, что у нас за беда такая, не дави на психику.

– Кто ж на тебя сейчас-то давит? – удивилась Василиса, – Вот завтра я тебе так на психику надавлю – не обрадуешься. Если отец не найдёт время, чтобы меня принять.

– Давай так, – стукнул кулаком по столу Иван-Царевич, – Ты мне расскажешь, какая на мне вина, а уж я постараюсь сделать так, чтобы он нашел это самое время.

– Да что тут рассказывать. С первого класса я была отличницей. Да ещё и красавицей из красавиц. И спортсменкой.

– И комсомолкой! – подсказал Царевич.

– Балда, – легонько стукнула его по лбу Василиса, – Это же в первом классе было. Ну что, годы шли, я старалась изо всех сил, и была лучшей девчонкой в школе, во дворе, и вообще в городе. Это было чертовски трудно, я почти не спала, совсем не отдыхала, только и делала, что стремилась к совершенству. Мной, конечно, восхищались. Приглашали на телевидение, и на всякие конкурсы ума и красоты, и я везде, конечно, блистала, потому что не имела права сплоховать.

– Ужас какой! – обнял её за плечи Иван-Царевич, – Как же ты, бедненькая, с ума-то не сошла?

– Сошла, сошла, – мрачно ответила Василиса, – Ну, почти сошла. Не вмешайся мой папа.

– Раньше надо было вмешаться, ещё в первом классе.

– У папы такой принцип – каждый человек сам отвечает за свою жизнь, и вмешиваться надо только в самом крайнем случае. Ну вот, крайний случай наступил, он и вмешался. Хотел в черепашку меня превратить, но я очень черепашкой не хотела быть. Так что он плюнул, растёр, и превратил меня в лягушку.