Оттепель. Льдинкою растаю на губах - Ирина Муравьева

В «стекляшке» гуляли. Гуляли с тем размахом, с которым гуляют только люди, прошедшие огонь и воду, победившие в смертельной схватке, чудом оставшиеся в живых и теперь отмечающие это быстро съедаемыми бутербродами, огромным количеством водки и прочих алкогольных напитков, но, главное, тем внезапным доверием и искренней привязанностью друг к другу, которые наступают неожиданно, обладают сокрушительной силой, но быстро ломаются и исчезают, как только заканчиваются благоприятные обстоятельства. Все, кажется, очень любили друг друга и всем не хотелось сейчас расставаться. Хрусталев, например, очень вспыльчивого и непростого характера человек, даже и не подумал обидеться на Федора Андреича Кривицкого, который не упустил возможности слегка щелкнуть его по носу:

— Ну, как ты, Витюха? Теперь, значит, «бывшую» будем снимать?

— А я своих жен не боюсь, друг мой Федор! Не все же такие, как ты!

— Ладно, ладно… — добродушно засмеялся Кривицкий. — «Когда мы встретились, черемуха цвела… И в нашем парке громко музыка играла…» Это я, Витюха, про свою Наденьку… Попался я, старый дурак, и доволен. Вот вы надрались все, а я — газировочку… И мне хорошо. И нисколько не стыдно. А теперь ты мне вот что объясни: какой мы все-таки фильм собираемся снимать? Совсем я запутался. Хорошо бы нам встретиться в неформальной обстановке, обговорить. Втроем: мы с тобою да Мячин Егор.

— Как это втроем? Что? Без Люси?

— Ох, с Люсей, конечно! Забыл я про Люсю! Иди сюда, Люся! Мы тут обсуждаем…

Полынина подошла, румяная от выпитого, с сигаретой в одной руке и стаканом в другой.

— Мечтаю к тебе напроситься на ужин, — сказал ей Кривицкий. — Кино обсудить. Но только с условием: драники сделай.

— А то! — Люся вся засияла. — А как же! С грибами, сметанкой! Оближете пальчики!

— А где ж этот Мячин? — пропел Хрусталев. — Его-о-орушка-а-а! Мя-я-я-чин! Куда он пропал? Пойду поищу.

Он вышел в коридор и на одном из подоконников увидел сгорбленную фигуру Мячина, который сидел, обхвативши голову руками, и что-то еще бормотал неразборчиво.

— Тебя же все ищут, — сказал Хрусталев. — А ты еще трезвый? Ну, так, брат, нельзя! Пойдем-ка обратно к народу, Егор! Поешь, выпьешь водки. Гримерши пришли. Там есть одна, Лидочка… Ну, объеденье!

— Плевал я, — сказал Мячин грубо, — на Лидочку!

— А-а-а… Девушка эта! Я чуть не забыл! Мечты твоей девушка! Как она там?

— Не знаю! Не видел давно. Не зовет!

— Так мы давай сами ее позовем!

— Куда? Ты сдурел, что ли, Витя? Сюда?

— Конечно, сюда! У тебя сейчас праздник. Ты, можно сказать, всех и вся победил. Пускай полюбуется, цаца такая!

— Не цаца она. Нет, она… совершенство! Я, Витя, серьезно! Она — совершенство!

— Ты сам — совершенство, Егор. Пускай приезжает. Вы два совершенства. Такси мы оплатим. Давай телефон, я ей сам позвоню.

— И что ты ей скажешь?

— Скажу: «приезжайте». Да я ничего не напорчу, Егор!

— Нет, я не хочу так. Сперва объясни. Вот ты позвонил. И она подошла. А дальше?

— А дальше увидишь. Приедет, не бойся. Ведь ты же, балда, только этого хочешь!

Они вошли в правую по коридору темную комнату, и Хрусталев зажег свет.

— Вот и телефон. Номер мне говори!

— Я сам наберу. — сказал Мячин угрюмо. — А ты не смотри.

— Ну а мне-то зачем? Зовут ее как?

— Не скажу. Зови: «девушка».

«Упрямый осел! — усмехнулся Хрусталев про себя. — Правильно она сделала, что тебя послала!»

Мячин услышал мелодичное «але» и дрожащей рукой передал трубку Хрусталеву.

— Девушка, — мягким бархатным голосом заговорил Хрусталев. — Я вас беспокою вот по какому поводу…

Но Мячин не выдержал и с силой ударил по рычагу.

— Ты меня в идиотское положение поставил! — взорвался Хрусталев. — То есть мне-то, честно говоря, наплевать! Но она же поймет, что кто-то ей звонил по твоей наводке!

— Как она поймет?

— А так! Головой! Иди, Егор, лучше на свой подоконник! Сиди там и мучайся, мне надоело!

Дело было не в Егоре. И не Егор ему надоел, хотя и Егор, разумеется, тоже. Дело было в том, что он не мог забыть ни следователя Цанина, ни Славика, который взял у него отпечатки пальцев, ни Костиной смерти. Все это давило на него, и ощущение было таким, как будто с горы — еще медленно, тихо, бесшумно — сползает лавина, и он понимает, что вся она прямо ползет на него, он все понимает, но некуда спрятаться.

Мячин и в самом деле уселся на свой подоконник и скрючился там, а Хрусталев вернулся к остальным. Веселье достигло того пика, когда нужно было расходиться — тем более что метро уже закрывалось, — но расходиться нельзя было без того, чтобы под конец не сделать чего-то уж совсем озорного, а может быть, даже и экстравагантного.