Оттепель. Льдинкою растаю на губах - Ирина Муравьева

Послезавтра утром на студию, прищелкивая каблучками, явилась Оксана Голубеева, встревоженная тем, что ей никто до сих пор не позвонил и никто ее на съемки не вызвал. Она выросла на пороге костюмерной и начала выпытывать у Ольги Филипповны, главной художницы по костюмам, почему, собственно, ей никто до сих пор не позвонил. Ольга Филипповна, пряча покрасневшие от кройки и шитья глаза, сказала, что, к сожалению, ничем помочь не может и нужно спросить у Кривицкого. Оксана вылетела из костюмерной обратно в коридор и побежала по направлению к съемочному павильону. Тут-то ей и попалась на пути нарядная, в новом кримпленовом платье с люрексом, Регина Марковна.

— Я ничего не понимаю! — ухватив Регину Марковну за рукав, вскричала актриса Голубеева. — Почему меня не вызывают? Меня что, на роль Маруси не утвердили?

— Оксана, не надо скандалить, — твердо сказала Регина Марковна, высвобождая рукав из цепких ноготков Голубеевой. — В этот раз не утвердили, но у тебя еще столько этих картин будет! Ты сама от них начнешь отбрехиваться!

Из круглых глаз актрисы полились огромные, ярко-черные от туши слезы.

— Я знаю! Я знаю! Все этот стажер! Ну, я покажу ему! Ну, он попляшет!

Оттолкнув массивную Регину Марковну, оскорбленная женщина, уже не заботясь о своей внешности, вся — ветер, огонь, океанский тайфун, ворвалась в кабинет режиссера, где Мячин и Хрусталев рассматривали фотографии молодых девушек, стараясь понять, кто из них подходит на роль Маруси.

— Егор Ильич! — страшным голосом произнесла Оксана, изогнувшись так, как будто она хочет укусить обоих разом, и Мячина, и Хрусталева. — Это все что значит? Я вам говорю! Отвечайте немедленно!

— Ну, что отвечать? — буркнул Мячин. — Вы нам не подходите.

У Хрусталева плотоядно заблестели глаза.

— А хочешь, пойдем с тобой выпьем в «стекляшку»?

— В какую «стекляшку»? Пошел, Витя, на… — Тут нежные губы отвергнутой Голубеевой вздрогнули и выплюнули нецензурное слово. — Я вас проклинаю! Вы слышите, Мячин? Вы скоро помрете! Вы сдохнете, поняли? Не снимите вы этой вашей картины! Сопьетесь и сдохнете в первой канаве!

Даже Хрусталев побледнел, а на Регину Марковну, только что догнавшую Голубееву и застывшую на пороге, стало просто больно смотреть.

— Вы нам не подходите. Вот. Это все, — сказал просто Мячин. — Прошу не мешать.

Актриса Голубеева бросилась к двери, ломая свои каблуки и шипя. Регина Марковна успела в последнюю секунду посторониться. Хрусталев хлопнул Мячина по спине и расхохотался:

— Ну, надо же! Как будем Шекспира снимать — позовем!

— Иди, Витя, в жопу, — вздохнула Регина. — Совсем оказалась паршивая девка. Свяжись вот с такой! От нее не отделаться!

Хрусталев не ответил и вдруг обратил свои взоры на небо, в котором спокойно качалась листва.

— Егор, погляди: какой ракурс роскошный. По этой листве можно титры пустить. Прозрачное, с белым, и зелень слегка. С подсветкой, конечно.

— Красиво, — сказал ему про́клятый Мячин. — Ну, Витя, продолжим?

— Сейчас позвоню и вернусь, обожди.

Он вышел в соседнюю комнату, где никого не было, уселся боком на стол и позвонил Марьяне.

— Вы любите, девушка, белые ночи? — спросил он, играя своим низким голосом.

— Я вас очень-очень люблю, мистер Икс. И белые ночи, наверное, тоже. Но, знаете, я никогда их не видела.

— Ну, значит, увидишь. Наверное, завтра.

— Как завтра?

— А так. Очень просто: заеду к тебе часов в десять.

— И что?

— Поедем с тобой в Ленинград на машине. Бери чемоданчик и жди на скамейке. Согласна?

— Конечно. Так в десять? Я жду.

Иногда Хрусталева трогала ее покорность, иногда почему-то слегка раздражала. Она не была виновата в том, что вызывала его раздражение. Вот в Инге покорности не было. И что? Разве это спасло их?

Он вернулся обратно и сразу понял, что Мячин делает все, чтобы довести Регину Марковну до сердечного приступа. Брюнетки, блондинки, с длинными волосами, с короткими кудряшками, с челками и без челок, круглоглазые, с глазами, как у серны, с губами, изогнутыми наподобие лука, с надутыми, словно у кукол, губами, с лукавыми лицами, с хищными лицами — все они были разложены перед ними на столе, и каждая претендовала на то, чтобы сыграть Марусю в новой картине Федора Кривицкого и Егора Мячина. За пару дней до этого Кривицкий небрежно отобрал троих, но Егор продолжал сомневаться, и Регина Марковна уже несколько раз позвонила режиссеру на дачу, просила еще подождать.

— Я сам в понедельник приеду и выберу! — в сердцах воскликнул сегодня утром Кривицкий, услышав в трубке ее заикание. — Не можете сами, так ждите меня! Там этих марусь — на четыре гарема!

До понедельника оставалось два дня. Съемки пришлось отложить. Мячин всматривался в разложенные на столе лица до рези в глазах, но ничего не помогало. Он то и дело мочил голову холодной водой, пил нарзан, пиво, водку, но сердце говорило ему, что среди этого моря женщин Маруси — увы! — просто нет. Хрусталев не сумел улизнуть в Ленинград, потому что сроки подпирали, исполнительницы главной роли все еще не было, Кривицкий бесился, а Мячин тянул и тянул. Ленинград сорвался, и очень нехорошо получилось с Марьяной: он позвонил ей без двадцати десять сообщить, что они не едут, но к телефону никто не подошел. Тогда он сообразил, что она, наверное, уже ждет его на лавочке. Ведь он сам велел: жди на лавочке. Ничего, он объяснит ей, что с новым режиссером работать невозможно, поэтому так и получилось. Отнюдь не от его небрежности, а потому что, когда ты имеешь дело с таким психопатом, как Мячин, нельзя ничего знать заранее. В том, что она не обидится, Хрусталев не сомневался. Ему самому нужно было во что бы то ни стало попасть в Ленинград. Вернее сказать, Ленинград был просто предлогом. Ему нужно было куда-нибудь вырваться. Цанин сказал, что нельзя отлучаться из Москвы. Поэтому он и хотел отлучиться, проверить, насколько все это серьезно. Может быть, и вызов к следователю, и отпечатки пальцев — обычная бюрократическая возня? А он просто камешек, просто песчинка, никого он уже не интересует, никто за ним не следит?