Оттепель. Льдинкою растаю на губах - Ирина Муравьева

Вечером, подбросив к метро выжатого, как лимон, Егора с такими мешками и синевой под глазами, что даже и равнодушному человеку становилось жаль его, Хрусталев подъехал к дому Марьяны. В окнах квартиры, где она жила с братом и бабушкой, горел свет. Он позвонил из автомата на углу. Подошла бабушка и вежливо объяснила, что Марьяны нет дома.

— Понимаете, — звонким молодым голосом сказал Хрусталев. — Это Митя Арбузкин говорит. Она, наверное, вам про меня упоминала. Мы с ней в одной группе учимся, сидим за одной партой.

— За партой? — удивилась бабушка.

— Ну, это я так, фигурально, — визгливо засмеялся Хрусталев, полностью вжившись в образ. — В том смысле, что рядом сидим. Я ей свой конспект дал посмотреть, а она со Светой куда-то убежала, забыла отдать. А в этом конспекте… ну, там телефон моей девушки. Я извиняюсь. Но мне позарез нужно ей позвонить…

— Ах, девушка! Я понимаю, конечно, — и бабушка даже немного смутилась.

— Вы знаете, где она? Ваша Марьяна? — спросил Хрусталев.

— Да. Марьяна на танцах. У них вечеринка сейчас в МГУ. Вы знаете ведь, где у них общежитие?

— А то мне не знать! Разумеется, знаю.

— Ну, да. Вы ведь учитесь вместе. Конечно! Они на седьмом этаже там гуляют.

— Спасибо. Вы просто спасли меня! Доброй вам ночи!

В общежитие МГУ его не хотели пускать без пропуска, но тут Хрусталев превзошел самого себя.

— Сестренка моя здесь гуляет, поймите! А мы из детдома. Она потерялась. Ей было четыре, мне было двенадцать. Нашел ее чудом. Сюрприз хочу сделать. Работаю сам на «Мосфильме», снимаю. Искал ее двадцать без малого лет. И что оказалось? Живем в одном городе! Ведь это, как в фильме же, вы понимаете? Вот пропуск мосфильмовский, вот фотография!

Его пропустили. В актовом зале на седьмом этаже гремела музыка. Хрусталев увидел Марьяну еще с порога. Она лихо плясала твист с каким-то прыщавым от половой неудовлетворенности пареньком, и паренек, в конце концов, снял свои очки, боясь растоптать их, и даже рубашку (прыщавый нахал!) расстегнул до пупа. Она тоже увидела Хрусталева, и на милом лице ее вспыхнуло сначала какое-то почти болезненное недоумение, как это бывает у хорошо воспитанных детей, когда они точно знают, что в том неприятном, что произошло с ними, виноваты не они, а взрослые, но воспитание и чудесный характер не позволяют признаться в этом даже самим себе.

Танец закончился, и, забыв про своего близоруко прищурившегося кавалера, она подошла к Хрусталеву.

— Откуда ты, Витя, узнал, что я здесь?

— Шпионов держу. Они мне сообщают про каждый твой шаг.

— Не люблю я шпионов, — вздохнула она. — Что-то в них мне не нравится…

— А я обожаю, — сказал Хрусталев. — Люблю балерин, трактористов, шпионов. Да! Чуть не забыл! Еще парашютистов.

Она засмеялась. Тогда он наклонился и осторожно поцеловал ее в разгоряченную и пахнущую ландышем ключицу.

— Ну, хватит, поехали. Где твоя сумка?

В машине она прижалась к нему и расплакалась.

— О чем ты? — спросил Хрусталев. — Все в порядке.

Опять пошел дождь, на улице было совсем темно, и ему вдруг показалось, что вот эта тесная его машина, пропахшая бензином и табаком, отгороженная от всего света непрерывно льющейся с неба водой, — вот это и есть его дом, потому что девочка, которая, плача, смеется сквозь слезы, устроит ему дом, где он пожелает: на льдине, в лесу, в чистом поле, на Марсе…

— Зачем ты вчера позвонил и положил трубку? — спросила она еле слышно.

— Нет, ты перепутала. Я не звонил. С чего это я стану вдруг бросать трубку?

— Откуда я знаю? Ведь ты такой скрытный! А я так хочу быть поближе к тебе!

Хрусталев притиснул ее к себе и принялся расстегивать пуговицы на ее блузке.

— Сейчас поцелую, и едем домой, — задыхаясь, пробормотал он. — И там будет близко… совсем, совсем близко…

— Я, знаешь, встречалась с женой твоей, с Ингой, — сказала она.

Он отпрянул:

— Ты? С Ингой? А это зачем?

— Я хотела понять…

— Чего ты хотела понять и кого?

— Тебя. А кого же еще? Ты рассержен? Нельзя было этого делать, наверное?

Хрусталев перегнулся через нее и распахнул дверцу.

— Иди. Между нами все кончено. Хватит.

— Послушай! — Она ужаснулась тому, что услышала. — Но я же не знала! Прости…

— Иди, я сказал! Между нами все кончено.

Она торопливо выпрыгнула на тротуар, и он сразу же отъехал. В зеркальце увидел, как она стоит под проливным дождем и смотрит ему вслед. Нельзя позволять ей следить за собой. Вот этого он никогда не простит.

Дома он сразу же бросился на тахту, откупорил бутылку пятизвездочного коньяка и начал пить прямо из горлышка, не закусывая. Дождь шумел сильно, ровно, неумолимо, и ему казалось, что он лежит над какой-то бездной, еле удерживая равновесие, чтобы не свалиться в ее клубящуюся темноту. Ничто его не защищало от смерти.