Нарисуй мне в небе солнце - Наталия Терентьева

– Выходите, – кивнул директор, не останавливаясь.

Я пожала плечами. Как-то это странно. Все вообще не так. Почему я здесь сижу? Почему я хочу сидеть? Если бы я не хотела, я бы давно вышла, я себя знаю…

* * *

…Отвертка показалась мне неожиданно тяжелой. Настолько, что я даже на секунду засомневалась – а отвертка ли это? Может, я второпях сунула в карман какой-нибудь гвоздодер? Но тут же моя рука попала в знакомую выемку на пластмассовой ручке, и я успокоилась. В шею. Надо бить под прямым углом в шею. В ложбинку, от которой расходятся ключицы. Бить с близкого расстояния.

Несколько дней назад – или это было давно? в какой-то прошлой жизни? – я лежала всю ночь с открытыми глазами, прислушивалась к его неровному дыханию и думала, что будет тогда, когда он меня бросит, как бросает всех, и уже навсегда…

Мне было страшно, очень страшно. Страшно заснуть и проснуться одной, страшно лежать в темноте чужой квартиры, где ночью в углах живут какие-то тени, двигаются, шевелятся, вздыхают, что-то бормочут, что-то зловещее, что-то обо мне… Страшно думать о том, что будет завтра…

Просто ночью вообще все страшно, все, кроме одного.

Есть такое время – где-то между двумя и тремя ночи, когда одного дня уже нет, а другого еще нет. Когда непонятно – сегодня это или вчера или завтра. Час, когда закрываются цветы, стихает ветер. Час, когда все живое замирает. Или умирает, если подошел срок.

* * *

– Катя, тебя ждать? – взъерошенный после спектакля Вовка заглянул ко мне в гримерку. Олеся сегодня не играла, я была одна. – Ой, ты не оделась еще?

– Оделась, оделась, заходи.

– Да нет, я тут подожду…

– Вов… Не жди.

– Ты… с ним, да?

– Зайди.

Вовка боком просунулся в гримерку и остался стоять у двери.

– Сядь.

– Да нет, я…

– Сядь.

Вовка сел на Олесин стул. И стал смотреть на меня несчастными глазами. Как я этого раньше не понимала! Он же влюблен в меня.

– Я стал деньги зарабатывать, Катя.

– Молодец. А… – Я хотела спросить, как, но побоялась, что Вовке будет неудобно говорить об этом. Ведь наверняка это не съемки, не реклама, какой-нибудь тяжелый физический труд.

Вовка тоже молчал.

– Как мама? Ты давно не говорил о ней.

– Нормально, спасибо. Не болеет сейчас.

– Вов…

Я взглянула на своего товарища в зеркало. Вовка неотрывно смотрел на меня. Какое милое лицо, приятное, неправильное, но хорошее. Почему я Вовку не люблю…

Он как будто услышал мои мысли.

– Ты его любишь, да?

Я не могла ответить на этот вопрос никому, даже самой себе.

– Я пойду. – Вовка встал, дошел до двери, потом спохватился: – Я же тебе принес… – Он достал из своей большой сумки какой-то сверток и положил мне на столик. И быстро, боком, как зашел пять минут назад, так и вышел.

– Вов!..

Я развернула пакет. В нем были большие пушистые розовые… ботинки не ботинки – куда в таких ботинках пойдешь? – тапочки, по всей видимости. С глазками, ресничками. Я вздохнула и улыбнулась. Ну что за человек!

В дверь коротко стукнули.

– Жду тебя у метро. – Ника на секунду задержался взглядом на пушистом розовом предмете, который я держала в руках, покачал головой, думал, наверно, что кто-то из зрителей подарил мне игрушку. – Не рассиживайся, хорошо?

– Хорошо, Ника.

Если Ника попросил побыстрее, то все мои помады и краски залетели в сумку сами, одежда как по волшебству застегнулась, распутались и снова собрались в хвост волосы, и через несколько минут я уже летела по длинным коридорам ДК. Потому что меня ждал он.

Как-то так получилось. Еще вчера ничего не было. Еще казалось – я не могу выбрать, да и не хочу из них выбирать, я давно и преданно люблю Волобуева. И так быстро все изменилось. Меня ждет Ника… Мне будет звонить Ника… Ника не поймет, если я пойду с девочками на балкон в Малый, потом задержусь, приду поздно и не отвечу ему, когда он позвонит сказать мне «спокойной ночи»… Нике нравится, когда я надеваю туфли на высоких тонких каблучках и лечу на них к нему, забывая обо всем и обо всех… Мне непривычно так одеваться, но Нике нравится…

Ника, Ника, Ника… Утром, днем, вечером, ночью, переходящей в утро и в новый, счастливый, счастливый день!..

Я не хотела ничего спрашивать о будущем, мне не надо было ничего спрашивать, он был со мной постоянно, он знал каждый мой шаг, каждый мой вздох, он знал, что я хочу сказать, прежде чем я успевала об этом подумать. Он любил меня, я это знала, ведь это не спутаешь ни с чем, он каждый раз прощался со мной, как будто навсегда. И приезжая домой, тут же звонил мне, и ложась спать, звонил, и просыпаясь ночью, и просыпаясь утром, он звонил мне и спрашивал:

– Ты любишь меня?

– Я тебе уже говорила вчера.

– Вчера было вчера.

– Люблю.

Я стала другой, я забыла себя прежнюю. Как будто вся моя предыдущая жизнь была только муторными, скучными репетициями в ожидании самой лучшей, самой главной роли в моей жизни. И в его жизни.

– Ника, это правда? Я – самое главное в твоей жизни? Ты мне не врешь?

– Врешь обычно ты. Спи давай. Скоро утро. Спать осталось пять часов. В чем-то вчера ты была таком… летящем… Приходи сегодня такая же красивая, как вчера. Да?

– Да.

Да! Да! Конечно, Ника!.. Если ты даже скажешь, чтобы я пришла в зеленой пижаме или оранжевых носках, – я приду. Если ты из Москвы уедешь жить в глухомань, я уеду с тобой. Если с тобой что-нибудь случится, я тоже умру, Ника!.. И если ты меня теперь бросишь, я не смогу дальше без тебя жить… Без тебя – в этом огромном, новом, прекрасном мире дурманящей, мучительной, безграничной нежности. В мире, в который ты меня привел. В мире, который и есть – ты, ироничный, замкнутый, непредсказуемый Ника, подчинивший меня, никогда и никому не подчиняющуюся, подчинивший легко и жестко.

– Кать, но я же не смогу быть всегда таким… э-э-э… Прометеем, – счастливый обессиленный Ника лежал на моем крепком довоенном диване.

– Это ужасно! – засмеялась я.

– Я старше тебя…

– Но ведь не младше!

– Вообще, знаешь, Катюня, какой я в быту противный… – Ника уложил мою голову себе на грудь.

Быт? Быт, в котором – ты, Ника, это не быт. Это… Я постаралась, как могла, объяснить. Но как подобрать слова к любви? Она больше любых слов.

– Какая ж ты сразу глупенькая, когда стараешься философствовать, – прошептал Ника, целуя мою ладонь.

Что приятного в том, если тебе говорят, что ты глупая? Ничего, но ведь он не об этом говорил. С ним я стала слабой, зависимой, верной. И в этом все дело, а не только в ослепительно ярком, но таком капризном и ненадежном огне желания.