И шарик вернется... - Мария Метлицкая

К Светику все отнеслись настороженно — видимо, эта дура Катя постаралась. В магазины, в город, тетки ее не приглашали. «Ничего, справимся. Поедем в субботу с Виталиком на машине», — подумала она. А вообще-то делать было нечего. Готовить Светик не собиралась. Что ей на общей кухне с этими клушами делать? Слушать, как они хихикают, глядя на ее кулинарные потуги? Сидела целый день в комнате, смотрела телевизор. Слава богу, на территории был бассейн. Выходила, стелила на шезлонг полотенце и загорала, попивая холодную кока-колу или пиво. Тетки проходили мимо, волокли орущих детей и кидали на Светика злобные взгляды. А ей — плевать! Очень ей интересно, какого цвета у детей сопли, у кого понос, где дешевле и без того копеечные куры и где распродажа китайской обуви. Однажды Светик сказала в присутствии посольских дам, что обувь должна быть итальянской, и только итальянской. Остальное — не обувь. Почувствовала, как воздух вокруг нее сгущается и пахнет ненавистью. Больше в дебаты не вступала.

Виталик приходил вечером, пил пиво с бутербродами и яичницей и засыпал перед телевизором. Она на него смотрела и явственно ощущала яркую, как вспышка, ненависть в сердце. Так, что даже начинало тошнить.

Спать она ушла на диванчик в гостиной — только бы не чувствовать его запаха, не ощущать его дыхания, не касаться его тела.

Отрывалась по выходным — в магазинах. Местные лавки не признавала, только торговые центры, где все, естественно, дороже. Рестораны любила итальянские и французские. Когда муж высказывал недовольство, удивленно вскидывала брови:

– А ты как хотел? Я что, сюда ехала твои портки стирать?

Виталий сжимал зубы и молчал — уговор дороже денег. Ну отчего же так тошно? Ничего не радует и не греет. Веселенькая жизнь! Врагу не пожелаешь!

Через полгода на гастроли приехал Мариинский балет. Аншлаг, успех — все понятно. В посольстве для артистов устроили торжественный прием. На молодых красавиц балерин облизывались все посольские — строили глазки, кокетничали. Кто-то из самых смелых пригласил на танец, остальные жались по углам — боялись лишних разговоров и косых взглядов. Второй советник, плейбой и красавец, не боялся ничего — шутил, что отдувается за всех. Красиво и уверенно вел в медленном танце молодую приму. Ему все сходило с рук — говорили про большие связи в Москве. Да и жена была не ревнива — сдержанная, спокойная, с неизменной, словно приклеенной улыбкой. Настоящая жена дипломата.

Светик выпила джин с тоником, спокойно оглядела зал и двинулась к невысокому и стройному молодому человеку в светлом костюме и туфлях из крокодиловой кожи. Публика замерла. Тишина воцарилась такая, что было слышно, как муха пролетает. Светик пересекла зал и подошла к юноше.

– Белый танец, — сказала она и протянула к красавчику руки.

По залу пронесся гулкий вздох. Светик положила руки на плечи танцовщику и закрыла глаза. Она не видела, как ее законный муж вышел из зала.

После танца Светик и балерун вышли на улицу. Удушливо пахло тропическими цветами. Воздух как будто застыл — ни дуновения. Она достала сигарету и вопросительно посмотрела на партнера. Тот растерянно похлопал себя по карманам и развел руками. Светик кинула сигарету на землю и обняла его за шею. Он с испугом стрельнул глазами по сторонам. Отказывать женщинам он не любил, но, честно говоря, было страшновато.

Он шепнул ей на ухо название отеля и спросил:

– Придешь?

– Когда?

Он назвал время. Она кивнула и, чуть покачиваясь, пошла к дому. Он — в полной растерянности — постоял несколько минут на улице, оттер густой пот, льющийся по лицу, усмехнулся и покачал головой: «Ну, если эта баба ничего не боится… Своих, балетных, вагон и маленькая тележка, но эта дипломатша очень и очень ничего. И потом — что-то новое и свеженькое. Чего мне-то переживать? Для меня это и вовсе ерунда». Он сплюнул на землю и пошел в зал, догуливать банкет.

В его двадцать два года ему казалось, что каждая новая женщина наверняка откроет ему яркие и неизвестные ощущения и впечатления, и эти ощущения и впечатления еще не пресытили его и — кстати, он об этом еще не догадывался, — пресытят не скоро. Из такой он уж был бравой породы.