Тонкий тающий след - Наталья Лирник

* * *

А потом Лидочки не стало, и Зарницкие перебрались в Москву. Володя поступил в девятый класс и начал ездить на подготовительные курсы, чтобы поступить на вожделенный мехмат, а Света уговорила родителей записать ее в ту же художественную школу, куда ходила Надя.

Их горячая дружба в Москве не исчезла, но, конечно, стала другой. Изменилась сама Светка: отражая перемены в жизни семьи, девочка стала более тревожной и жесткой. Бойкости своей она не утратила, но смотреть на бесшабашную подругу в строгих узких коридорах художки Наде было странновато: та вся была свобода, воздух и движение, а здесь ее природный ритм ломался и, когда Светка сердилась, казалось, рикошетил от стен. А сердилась она теперь часто.

Для занятий в художке ей не хватало усидчивости. Долгие часы в отработке штриховки, бесконечные кубы, шары и призмы, которые нужно было научиться рисовать безупречно, «если хочешь в принципе заниматься этим всерьез», причиняли Свете настоящую, неподдельную муку. В Кратове все было легко: от мольберта до рояля метров пять, в школу пробежать – еще сто, переключаться между занятиями можно было хоть двадцать раз на дню, и это давало ощущение свободы. В Москве все стало строже и сложнее, да и атмосфера в доме с уходом Лидочки поменялась кардинально: ушли в прошлое теплые семейные ужины, в холодильнике было пустовато, а попытки Любови Николаевны найти новую помощницу по хозяйству приносили довольно хилые плоды. В разгар советского упадка умение вести дом не считали профессией, поэтому на должность домашнего ангела метили либо бойкие провинциалки, которым было очень нужно закрепиться в Москве, либо капризные московские пенсионерки, не любившие проводить время в очередях за продуктами «для хозяев» и приходившие, в основном чтобы попить чаю на кухне за зарплату. Ни те ни другие в доме не задерживались: молодые приезжие сбегали на работу «по лимиту», где давали прописку, а пожилых выгоняла хозяйка, не привыкшая к низкому качеству услуг. Постепенно яичница с колбасой и макароны с сыром стали постоянным меню в доме, еще пару лет назад пропитанном ароматом пирогов. Лидочкины вышитые скатерти скучали в комодах, свитера поизносились, только шали были постоянно в ходу у красавицы хозяйки.

Володя погрузился в учебу и начал дружить с ребятами, которых не было в его кратовском детстве: увлеченными наукой, серьезными и вдохновенными. Такими, как он сам. Любовь Николаевна служила в театре, ролей у нее было много, имя ее гремело, хотя для театров, как все признавали, настали не лучшие времена. Михаил Степанович после смерти Лидочки погрузился в себя и как-то резко постарел – хотя ему было тогда всего лишь около пятидесяти, а в научной среде этот возраст считался молодежным. Он часто уходил из дома и в любую погоду подолгу молча ходил по бульварам, засунув руки глубоко в карманы пальто, и ничего, казалось, не видел вокруг. Жена начала даже беспокоиться за его психическое состояние – но в работе профессор был все так же блистателен, на его лекциях в институте востоковедения были аншлаги, статьи и книги выходили регулярно, а приглашения на международные конференции сыпались бесконечно. Правда, профессор все эти заманчивые предложения отвергал – но само их наличие подтверждало, что слава профессора Зарницкого велика, а сам он в полном порядке. И прима музыкального театра, которой еще не стукнуло и сорока, в соответствии со всеми канонами женской мудрости решила заняться собой – а про себя муж как-нибудь решит все сам.

– Слушай, а где Светка была все это время? – внезапно спросил молчавший всю дорогу Вадим, когда они вслед за синим «Пежо» сворачивали на Кратово.

– Сначала во Франции, потом в Бельгии, – сдержанно ответила Надя. Но, подумав о сидящем на заднем сиденье сыне, более любезно добавила: – Ну, ты сам сегодня все о ней и узнаешь.

Но Светка все решила иначе.