Чакра Фролова - Всеволод Бенигсен

На следующий день Фролов проснулся оттого, что кто-то дергал его за ногу. Это был Никитин.

– Что случилось? – встрепенулся Фролов.

– Пиздец случился, – буркнул Никитин.

– Серафима не дала?

– Щас умру от смеха, – мрачно ответил оператор. – Я говорил с Тимофеем. Он сказал, что с шинами полный швах. Они не проколоты, а порезаны. Он еще вчера осмотрел, да нас не застал. А потом комендантский час начался. Но это, в общем, без разницы – машина поднимет шум, а догнать нас на мотоциклах – раз плюнуть.

Фролов привстал и стал смахивать налипшие на лицо соломинки.

– Ну и какой план?

– План был у Каплан, – сострил Никитин.

– Погоди, Федор. Тут всего один мотоцикл. Его можно ликвидировать. Или на нем же и уехать.

– Исключено. Его пригнали прямо к комендатуре, и теперь пасут трое патрульных.

– И что ты предлагаешь?

– Надо бежать как есть.

– Через болота?!

– Именно. Так меньше шансов нас догнать.

– Зато больше шансов утонуть.

– Не переживай. Гаврила мне все тропки показал. Я теперь сам проводник будь здоров. Главное – Кривой сосны держаться.

– Какой еще сосны?

– Это и есть самая главная примета. Высоченная сосна – торчит, как гвоздь, посреди болот. Кривая только немного. Ее отовсюду видать. Если на нее из деревни идти, выйдешь на большак. А если с большака к ней двигать, то мимо деревни не промахнешься. От нее если пойти, то и церковь видна. Смекаешь?

– Смекаю, смекаю, – отмахнулся Фролов. – А вещи?

– Да хер с вещами. Война же. Или ты думаешь, что нас в Минске кто-то с фильмом о колхозе «Ленинский» дожидается? Там наверняка уже всю студию эвакуировали.

– А может, не будем торопиться? Может, притворимся, что будем снимать фильм? Получим машину, технику, нас выпустят, а мы фюить – и на Родину?

– Фюить – и в гроб, – мрачно сказал Никитин. – Пока мы будем притворяться, фронт уйдет еще на десятки, а то и сотни километров вперед. Его потом и на самолете не догонишь. Еще неизвестно, сколько вся эта волокита с фильмом займет времени. Может, месяц, может, год. И что? Ждать, пока хер не отвалится? И если честно, то хрень это какая-то. Сам подумай, ну, кому здесь нужно, чтоб мы какое-то кино снимали? Этот лейтенант на всю голову ебанутый, я тебе точно говорю. Я ебанутых за версту чую. Нет, делать ноги надо. И чем быстрее, тем лучше. Да бляха-муха! Че я тебя вообще уговариваю? Ты же не хочешь к своим прорываться!

– Да нет, – принялся оправдываться Фролов. – Очень хочу. Но…

Фролов попытался вспомнить, какие у него были контраргументы, однако на язык неожиданно выполз идиотский вопрос.

– А как же Серафима?

– А что Серафима? – пожал плечами Никитин. – Серафиму с собой возьму.

– Здрасьте, пожалуйста, – опешил Фролов. – А Ляльку не хочешь захватить, чтоб веселее было?

– Ляльку не хочу.

– Ну хорошо. А родители Серафимы?

– Да сирота она. Сама приблудная.

– Я не пойму, ты что, влюбился, что ли?

– А тебе-то что? – буркнул оператор. – Может, и влюбился.

– Может, ты и жениться надумал?

– Может, и надумал. Лучше скажи, ты когти рвать будешь или здесь торчать собираешься?

Фролов потер переносицу.

– Слушай, давай хотя бы подстрахуемся. Мы же ничего не теряем. Я отнесу заявку и спрошу, сколько займет ответ. Если месяц, рвем хоть сегодня вечером. Если неделю, ждем. Так нам доверия будет больше, если сцапают.

– Так уж и больше, – хмыкнул Никитин. – Лейтенант тоже не дурак. Думаешь, он каждому твоему слову поверит. Приставит к нам по паре солдат – и что?

– Между прочим, это было бы даже лучше.

– С чего это?

– Если мы с собой пару солдат захватим, нас точно никуда не сошлют.

– Да ты, Александр Георгич, я смотрю, храбрец, каких поискать. Солдат обезоруживать голыми руками собираешься.

– Да это как выйдет, – смутился Фролов. – Попытка – не пытка. Зато если немца хоть одного приведем, то могут и медаль повесить.

– Ага, сначала медаль. А затем нас. Вместе с медалями.

Фролов решил больше не возражать, в конце концов Никитин прав – Фролов только из малодушия оттягивает принятие решения. Не так часто он оказывался перед столь серьезным выбором. Обычно Фролов ждал, пока все само собой рассосется. И даже, когда пятнадцать лет назад врач объявил ему, что у его матери запущенный туберкулез, он наивно и одновременно жалостливо спросил: «А может, рассосется?» Врач посмотрел на него, как на законченного идиота.